Материал: Юнг

материала.

Наш первый раздел дает большое количество таких примеров. Чита-

телю особенно бросится в глаза тот факт, что существует больше чем

достаточно взаимоотношений между индивидуальной символикой сно-

видений и средневековой алхимией. Ведь это не прерогатива изложен-

ного случая, а всеобщий факт, который бросился мне в глаза лишь де-

сять лет назад только потому, что я лишь тогда начал серьезно изучать

образ мышления и символику алхимии.

Второе исследование в книге <Психология и алхимия> содержит вве-

дение в символику алхимии в ее отношении к христианству и гности-

цизму. В качестве просто введения оно, конечно, весьма далеко от пол-

ного изложения этой сложной и темной области, - а главный его пред-

мет составляет параллель Христос - ляпис . Эта параллель, разуме-

ется, дает повод для сравнения представлений о цели <ориз

а1сЬуп11сит> с центральными христианскими представлениями; ибо

то и другое имеет самое большое значение для понимания и истолкова-

ния являющихся в сновидениях образов и для их психологического

действия. Последнее важно для практики психотерапии, потому что

нередко именно интеллигентнейшие и образованнейшие пациенты,

для которых невозможно возвращение в церковь, соприкасаются с ар-

хетипическими материалами и тем задают врачу проблему, с которой

чисто персоналистски ориентированной психологии уже не совладать.

Знания только психических структур неврозов тоже ни в коем случае

не достаточно; ибо как только процесс достигает сферы коллективного

бессознательного, имеешь дело со здоровым материалом, а именно с

универсальными основами индивидуально изменчивой псюхе. В пони-

мании этих более глубоких слоев псюхе нам помогают, с одной сторо-

ны, сведения по примитивной психологии, а с другой стороны, и в со-

вершенно особенной мере, знание о непосредственно исторически

предшествующих стадиях современного сознания. На одной стороне

это - дух церкви, который породил сегодняшнее сознание, на другой

же стороне - наука, в началах которой сокрыто многое, что не смогло

быть принято церковью. Это по преимуществу остатки античного духа

и античного ощущения природы, которые были неискоренимы и в кон-

це концов нашли себе убежище в средневековой натурфилософии. В

качестве <хр^пШ> те1а11огит> и астрологических компонентов судь-

бы древние планетные боги пережили многие христианские столетия*.

В то время как в церкви возрастающее разделение обряда и догмы уда-

ляло сознание от его естественной укорененности в бессознательном,

алхимия и астрология непрерывно занимались тем, чтобы не дать рух-

нуть мостам, ведущим вниз, к природе, т.е. к бессознательной душе.

Астрология упорно вела сознание назад, к познанию Ье)таппепе, т.е.

зависимости характера и судьбы от определенных моментов времени, а

алхимия вновь и вновь давала повод к проецированию тех архетипов,

которые не могли без трений вписаться в христианский процесс. Хотя

алхимия, с одной стороны, постоянно приближалась к границам ереси

' Еще Парацельс говорил о <богах> в <МуЯепчт та^пит>. РЬЯ. а(1 А(Ьеп. (5и(№оГГ,

XIII, 5. 403); так же и сочинение Абрахама Элеамра, находившегося под влиянием Па-

рацельса (XVIII век).

261

и была запрещена церковью; но, с другой стороны, она пользовалась

действенной защитой темноты своей символики, которая в любое вре-

мя могла быть выдана за невинный аллегоризм. Этот аллегорический

аспект для многих алхимиков, несомненно, стоял на переднем плане

постольку, поскольку они были твердо убеждены в том, что следует

иметь дело только с химическими телами. Но всегда находились неко-

торые, для которых при работе в лаборатории был важен символ и его

психическое действие. Как показывают тексты, они отдавали себе в

этом отчет, и притом до такой степени, что воротили нос от наивных

делателей золота как от лжецов, обманщиков и обманутых. Свою по-

зицию они возвещали такими положениями, как <аигиш позТгит поп

ез1 аитт уи1{р> . Хотя их занятия веществом и были серьезным уси-

лием проникнуть в сущность химических превращений; но одновре-

менно они были также - и часто в преобладающей степени - отраже-

нием параллельно протекающего психического процесса, который тем

легче может проецироваться на незнакомую химию вещества, что этот

процесс есть бессознательное природное событие - точно так же, как

таинственное изменение вещества. Набросанная выше проблематика

процесса становления личности, так называемого процесса индивидуа-

ции, и есть то, что выражается в алхимической символике.

В то время как великое стремление церкви есть <1п111а1ю СЬпхН>,

алхимик, сам того ясно не осознавая или совсем не желая, оказывается

во власти бессознательных, данных от природы предпосылок своего ду-

ха и сущности, в одиночестве и темной проблематике своего дела, по-

тому что он ведь нигде не может опереться на ясные и недвусмыслен-

ные примеры, как христианин. Авторы, которых он штудирует, снаб-

жают его символами, чей смысл он стремится понимать на свой манер,

а в действительности они затрагивают и возбуждают его бессознатель-

ное. Алхимики, иронизируя над собой, выдумали словцо <оЬзсчгит рег

оЬ8сип118> . Этим методом они предаются как раз именно тому про-

цессу, от которого церковь стремилась их спасти, предлагая им в своих

догматических формулировках аналогии именно этого процесса, кото-

рые в полную противоположность алхимии были оторваны от природ-

ной взаимосвязи посредством прикрепленности к историческому обли-

ку Спасителя. Это единство Четверки, это философское золото, этот

<1ар1з ап§и1ап8> , эта <а^иа (1тпа> были в церкви четырехручным

крестом, на котором Единородный принес себя в жертву - один раз

исторически и одновременно на все времена. Алхимики - в нецерков-

ной форме - предпочитали поиск посредством познания найденному

через веру, хотя они как люди средневековые казались себе не кеми

иными как добрыми христианами. Парацельс в этом отношении -

школьный пример. Но в действительности у них выходило так, как вы-

ходит у современного человека, который предпочитает или по необхо-

262

димости должен предпочитать индивидуальный праопыт вере в тради-

ционный образ. Догма - не исключительно произвольное изобретение

или однократное чудо, как она изображается с недвусмысленной

целью изъятия из природной взаимосвязи. Центральные христианские

представления коренятся в той гностической философии, которая дол-

жна была развиваться по психологическим законам в то время, в кото-

рое классические религии становятся неупотребительными. Она бази-

руется на восприятии символов бессознательного процесса индивидуа-

ции, который вводится в действие всегда, когда господствующие в че-

ловеческой жизни коллективные представления верхнего слоя

(ОЬегуог81е11ип8еп) оказываются разрушенными. В такое время непре-

менно имеется изрядное количество индивидуумов, которые в более

высокой степени одержимы нуминозными архетипами, выступаю-

щими на поверхность, чтобы образовать новые доминанты. Эта одер-

жимость выражается, так сказать, исключительно в том факте, что

одержимые идентифицируют себя со своими содержаниями и, понимая

навязанную им роль не как действие новых содержаний, которые еще

только должны быть познаны, образцово воплощают их в своей жизни,

почему и становятся пророками и реформаторами. Поскольку архети-

пическое содержание христианской драмы было в состоянии удовлет-

ворительно выразить встревоженное и толкающееся бессознательное

многих, этот <сопяепхия отшит> возвысился до общеобязательной

истины, конечно, не посредством суждения, а посредством много более

действенной иррациональной одержимости. Тем самым Иисус стал

амулетом против тех архетипических сил, которые грозят каждому

быть одержимым ими. Благая весть возвестила: <Это случилось, но это

больше не случится с вами, покуда веруете в Иисуса, Сына Божьего!>

Но это могло случиться, это может случиться и это сможет случиться

со всяким, поскольку христианская доминанта для него рушится. Поэ-

тому всегда были люди, которые тайно и на окольных путях, к своей

погибели и к своему спасению, не удовлетворялись доминантой созна-

тельной жизни, а, помня о том праопыте, искали вечные корни и, сле-

дуя чарам встревоженного бессознательного, отправлялись в ту пус-

тынь, где они, как Иисус, сталкивались с Сыном мрака, этим ёпп^^оу

лусица. Так молится один алхимик (а он - клиник!): <Ногпйаа по81гае

шеп118 риг^а 1епеЬга8, ассепйе 1итеп 8еп51Ьч8!> Здесь хорошо ощутим

опыт <ш§ге(1о> , первой стадии (алхимического. - Пер.) деяния, ко-

торый переживался как <меланхолия> и психологически соответст-

вует встрече с Тенью.

Когда поэтому современная психология снова сталкивается с воск-

решенными архетипами коллективного бессознательного, то тем са-

мым повторяется тот феномен, который хотя и наблюдался чаще во

времена великих религиозных переворотов, но который проявляется и

263

у индивидуума, поскольку господствующие представления верхнего

слоя для него больше ничего не значат. Пример этому - изображенное

в <Фаусте> <йезсепхиа а(1 1п^его5> , которое, осознанно или бессозна-

тельно, равнозначно <ориз а1сЬут1сит>.

Вызванная к бытию Тенью проблематика противоположного играет

в алхимии большую и решающую роль - ведь она по ходу (алхимиче-

ского. - Пер.) деяния ведет в конечном счете к объединению противо-

положностей в архетипической форме священного брака, а именно

<химической свадьбы>. В ней крайние противоположности в облике

мужского и женского (как в китайских Ян и Инь) сплавляются в един-

ство, которое больше не содержит в себе противоположностей, а пото-

му неразложимо. Предпосылкой этого является, конечно, то, что

<аП^ех> не идентифицирует себя с образами <деяния>, а оставляет

их в объективной имперсональной форме. Покуда алхимия неутомимо

трудилась в лаборатории над деянием, она ощущала себя душевно бла-

гополучной. Ибо покуда было так, у алхимика не было никакой причи-

ны идентифицировать себя со всплывающими архетипами, поскольку

последние всем скопом проецировались на химическое вещество. Изъ-

ян этой ситуации состоял, разумеется, в том, что алхимик был обязан

представлять неразложимую субстанцию как химическое тело, что бы-

ло предприятием безнадежным, в 'котором лабораторная алхимия в

конце концов почила и уступила место химии . Но душевная часть

деяния не исчезла, а вызвала к жизни новые интерпретации, как мы

видим на примере <Фауста> и по многозначительному отношению со-

временной психологии бессознательного к алхимической символике.

ОБ ОТНОШЕНИИ

АНАЛИТИЧЕСКОЙ

ПСИХОЛОГИИ

К ПОЭТИКО-

ХУДОЖЕСТВЕННОМУ

ТВОРЧЕСТВУ

Перевод В.В. БИБИХИНА

Необходимость говорить об отношениях аналитической психологии к

поэтико-художественному творчеству, при всей трудности задачи, -

для меня желанный повод изложить свою точку зрения по нашумев-

шей проблеме границ между психологией и искусством. Бесспорно од-

но: две эти области, несмотря на свою несоизмеримость, теснейшим об-

разом связаны, что сразу же требует их размежевания. Их взаимосвязь

покоится на том обстоятельстве, что искусство в своей художественной

практике есть психологическая деятельность и в качестве таковой мо-

жет и должно быть подвергнуто психологическому рассмотрению: под

названным углом зрения оно наравне с любой другой диктуемой пси-

хическими мотивами человеческой деятельностью оказывается пред-

метом психологической науки. С другой стороны, однако, утверждая

это, мы тем самым весьма ощутимым образом ограничиваем приложи-

мость психологической точки зрения: только та часть искусства, ко-

торая охватывает процесс художественного образотворчества, мо-

жет быть предметом психологии, а никоим образом не та, которая

составляет собственное существо искусства; эта вторая его часть

наряду с вопросом о том, что такое искусство само по себе, может

быть предметом лишь эстетически-художественного, но не психо-