Материал: Юнг

лючалась теми, кто достаточно хорошо знал девочку, - все были абсо-

лютно уверены в ее искренности. (Но даже если бы они оказались про-

сто фантазиями, то и это озадачивало бы.) Отец также был убежден,

что сны действительно имели место, да и у меня не было причин для

сомнений. Я сам знал эту маленькую девочку, но до того, как она пода-

рила свои сны отцу, так что у меня не было возможности самому по-

расспросить ее об этом. Она жила за границей и умерла в результате

инфекционного заболевания спустя год после указанного Рождества.

Ее сны имели определенно специфический характер. Их главные

мысли содержали отчетливо философский оттенок. Первый, например,

говорил о злом чудовище, убивавшем других животных, но Господь во-

скрешал их всех посредством священного Апокатастасиса, или восста- '

новления, возмещения. На Западе эта идея известна в христианской

традиции. Ее можно обнаружить в <Деяниях Апостолов> (111,21):

<(Христос) Которого небо должно было принять до времен совершения

всего> (англ. реституция = восстановление, возмещение). Ранние гре-

ческие отцы церкви (например, Ориген ) особенно настаивали на мыс-

ли, что в конце всех времен все будет восстановлено Спасителем в пер-

воначальном и совершенном состоянии. Но согласно святому Матфею

(XVII, 11), еще в старой иудейской традиции утверждалось, что <Илия

должен придти прежде и устроить все>. Первое Послание к Коринфя-

нам (XV,22) передает эту же идею в следующих словах: <Как в Адаме

все умирают, так во Христе все оживут>.

Конечно, можно предположить, что ребенок усвоил эту мысль в

процессе своего религиозного воспитания. Но у нее был очень незначи-

тельный религиозный багаж. Ее родители формально значились проте-

стантами, но фактически они знали Библию только по слухам. И уж

совершенно невероятно, что кто-то объяснил девочке малоизвестный

образ Апокатастасиса. Скорее всего ее отец никогда и не слышал об

этой мифической идее.

Девять из двенадцати снов несут в себе тему разрушения и восста-

новления. И ни один из них не содержит каких-либо следов специфи-

чески христианского воспитания или влияния. Напротив, они гораздо

ближе к примитивным мифам. Эта связь подтверждается и другим мо-

тивом - <космогоническим мифом> (сотворение мира и человека), ко-

торый возникает в четвертом и пятом снах. Ту же связь можно найти в

Первом послании к Коринфянам (XV,22), цитату из которого я только

что приводил. В этом отрывке Адам и Христос (смерть и воскресение)

связаны вместе.

Идея Христа-Спасителя звучит в широко распространенном дохри-

стианском мифе о герое и спасителе-освободителе, который, несмотря

на то, что был пожран чудовищем, чудесным образом появляется

вновь, побеждая это проглотившее его чудовище. Никто не знает, ког-

да и где возник этот мотив. Мы не знаем даже, как начать исследовать

эту проблему. Очевидно лишь то, что каждое поколение знает этот мо-

тив, как некую традицию, переданную от предшествовавших поколе-

ний и времен. Поэтому мы вполне можем предполагать, что он <проис-

ходит> со времени, когда человек еще не знал, что он имеет миф о ге-

рое, со времени, так сказать, когда он еще не осознавал того, что гово-

рит. фигура героя есть архетип, который существует с незапамятных

времен.

Проявление архетипов у детей весьма знаменательно, поскольку

можно быть вполне уверенным, что ребенок не имеет прямого доступа

к культурной традиции. В нашем случае семья девочки имела весьма

поверхностное знакомство с христианской традицией. Христианская

тема, конечно, может быть представлена в таких понятиях, как Бог,

ангелы, небо, ад или зло. Но образы, представленные девочкой, никак

не свидетельствуют об их христианском происхождении.

Возьмем, скажем, первый сон, в котором Бог, состоящий из четырех

богов, появляется из <четырех углов>. Углов чего? Во сне никакая ком-

ната не упомянута. Да и никакая комната не соответствовала бы всей

картине, изображавшей с очевидностью космическое событие, в кото-

ром совершалось Универсальное Бытие. Кватерность (элемент четве-

ричности) сама по себе идея необычная, но играющая значительную

роль во многих философиях и религиях. В христианской традиции она

была вытеснена Троицей, понятием, известным и ребенку. Но кто

нынче в обычной семье мог знать о божественной четверичности? Эта

идея, хорошо известная изучающим средневековую герменевтическую

философию, к началу XVIII в. совершенно исчезла и, по крайней мере

уже 200 лет, как вышла из употребления. Где же ее могла отыскать ма-

ленькая девочка? Из видений Иезскииля? Но христианского учения,

которое идентифицировало бы серафима с Богом, не существует.

Тот же вопрос можно задать и о рогатой змее. Это правда, что в Библии встречается много рогатых животных, например, в Откровении

Иоанна Богослова. Но все они четвероногие, хотя их предводитель -

дракон, значение которого в греческом языке подразумевает также и

змею. Рогатый змей появляется в латинской алхимии в XVI в. как

яиа<3псогпи1и5 хегрепх (четверорогий змей), символ Меркурия и враг

христианской Троицы. Но это весьма слабый аргумент. Насколько мне

известно, подобная ссылка есть только у одного автора, и ребенок

знать этого нс мог.

Во втором сне возникает совершенно нехристианский мотив, содер-

жащий воспринятые ценности в перевернутом виде, - языческие тан-

цы людей на небесах и добрые дела ангелов в аду. Эта символическая

картина подразумевает относительность моральных ценностей. Где

мог ребенок обрести столь революционное представление, равное ге-

нию Ницше?

Этот вопрос ведет нас к другому: каков, собственно, компенсатор-

ный смысл этих снов, которым девочка придавала так много значения,

что преподнесла их отцу в качестве рождественского подарка?

Если бы сновидец был первобытным знахарем, то можно было бы

предположить, что его сны представляют вариации на философскую

тему смерти, воскресения или замещения, происхождения мира, тво-

рения человека и относительности ценностей. Но бесполезно искать в

них смысл, если пытаться толковать их на индивидуальном уровне.

Сны, вне всякого сомнения, содержат <коллективные образы>, и сход-

ны с теориями, которым обучают молодых людей в первобытных пле-

менах в период посвящения (инициации) в мужчины. Это то самое

время в их жизни, когда они узнают, что такое Бог или боги, или жи-

вотные-<основатели>, как сотворены мир и человек, как произойдет

наступление конца света, каков смысл смерти. Есть ли нечто подобное

в нашей христианской цивилизации, существует ли передача сходных

предписаний, учений? Да, есть, да, существует: в ранней юности. Но

многие люди начинают думать об этом вновь уже в старости, при при-

ближении к смерти.

Так случилось, что маленькая девочка оказалась в обеих ситуациях

сразу, одновременно. Она приближалась к зрелости и к концу жизни.

Ничего или почти ничего не было в ее снах, что указывало бы на нача-

ло нормальной взрослой жизни, но было множество аллюзий, намеков

на тему разрушения и восстановления. Когда я впервые прочел эти

сны, у меня возникло жуткое чувство неминуемого несчастья. Оно бы-

ло вызвано особой природой компенсации, которую я вычислил из

символизма снов. Она была противоположной всему, что можно оты-

скать в сознании девочки этого возраста. Подобные сны открывают но-

вый весьма устрашающий аспект жизни и смерти. Описанные образы

можно предположить в снах стариков, оглядывающихся на прожитую

жизнь, но никак не у ребенка, устремленного вперед, в свое будущее.

Атмосфера этих снов напоминает римскую пословицу : <Жизнь - это

короткий сон>, - в них нет ничего от радости и изобилия весны-де-

тства. Жизнь этого ребенка уподоблялась уег хасгит уоуеп<3ит (мольбе

весенней жертвы), говоря словами римского поэта. Опыт показывает,

что неведомое приближение смерти отбрасывает а^итЬга1ю (тень

предчувствия) на саму жизнь и сновидения жертвы. Даже алтарь в

христианских церквах представляет, с одной стороны, гробницу, а с

другой - место воскресения, трансформации в вечную жизнь.

С таким содержанием и были идеи, которые сны донесли до ребенка.

Они были приготовлением к смерти, выраженные в коротких истори-

ях, наподобие сказок, рассказываемых во время первобытных инициа-

ций или дзэн-буддистских коанов10. Сообщение об этом было выраже-

но не в терминах ортодоксальной христианской доктрины, а больше

напоминало древнюю примитивную мысль. Казалось, оно возникло не

из внешней исторической традиции, а из давно позабытых психологи-

ческих источников, которые с доисторических времен питали религи-

озные и философские размышления о жизни и смерти.

Словно будущие события отбрасывали свою тень назад, порождая у

ребенка те мыслеформы, которые обычно дремлют у человека, но ко-

торые описывают или сопровождают приближение фатального исхода.

И хотя специфическая форма, в которой эти события себя выражают,

носит более или менее личностный характер, их общая форма коллек-

тивна. Коллективные образы обнаруживаются повсюду и во все време-

на точно так же, как животные инстинкты сильно колеблются у раз-

ных биологических видов, однако служат одной и той же общей цели.

Мы далеки от мысли, что каждое новорожденное животное обзаводит-

ся своими, отличными от других, инстинктами как личным приобрете-

нием, и не следует также полагать, что и каждый человек при рожде-

нии творит свой специфический человеческий путь. Так же как и инс-

тинкты, паттерны11 коллективной мысли человеческого разума явля-

ются врожденными и унаследованными. При необходимости они начи-

нают действовать во всех нас более или менее одинаковым образом.

Эмоциональные проявления, к которым принадлежат эти мыслен-

ные клише, узнаваемы во всем мире. Мы обнаруживаем их даже у жи-

вотных, и сами животные понимают друг друга в этом отношении, да-

же если они принадлежат к разным видам. А как насчет насекомых с

их сложными симбиотическими функциями? Большинство из них не

знает своих собственных родителей, и их некому учить. Стоит ли тогда

считать, что человек является единственным существом, лишенным

специфических инстинктов, или что его психическое избавлено от всех

следов его эволюции?

Естественно, если отождествлять психику с сознанием, то легко

можно впасть в ложную идею о том, что человек приходит в этот мир с

пустой психикой, а в последующие годы психическое не содержит ни-

чего кроме того, что получено в индивидуальном опыте. Но собственно

психическое представляет из себя нечто большее, чем сознание. Живо-

тные обладают меньшим сознанием, но существует множество им-

пульсов и реакций, указывающих на существование психического, и

первобытные люди делают массу вещей, смысл которых им не изве-

стен.

Можно долго и тщетно выспрашивать цивилизованного человека о

действительном смысле рождественской елки или пасхального яйца.

Факт остается фактом - люди делают некоторые вещи, совершенно не

зная зачем. Я придерживаюсь того мнения, что вначале делались вещи

и совершались события, и только гораздо позже кто-то спрашивал, по-

чему они делались и совершались. Медицинский психолог постоянно

сталкивается с весьма интеллигентными людьми, которые ведут себя

несколько странным и непредсказуемым образом, и при этом не имеют

ни малейшего понятия о том, что они говорят или делают. Их внезапно

охватывают беспричинные настроения, в которых они не отдают себе

отчета.

Внешне такие импульсы и реакции кажутся сугубо личными по при-

роде, и поэтому мы относим их к индивидуальным особенностям. Фак-

тически же они основываются на ранее сформированной и уже готовой

инстинктивной системе, характеризующей человека. Мыслеформы,

универсально понимаемые жесты и многочисленные установки следу-

ют образцам, сформировавшимся задолго до того, как человек обрел

рефлективное мышление.

Можно даже считать, что довольно раннее возникновение человече-

ской способности к рефлексии явилось из болезненных последствий

жестоких эмоциональных потрясений. В качестве иллюстрации по-

звольте привести пример дикаря, который в момент гнева и разочаро-