Итак, идентификация "Я — пассивное, зависимое существо (позиция безысходности, которая внутренне знакома ребенку)" пытается быть нивелирована "сильным, защищающим Я" ребенка, которое стремится вытеснить инфантильную идентификацию. Этому сильному Я помогает авторская позиция, которая стремится специально организовать соотвествующую ситуацию уничтожения. Появление "рыбы, акулы, осьминога, пьющего кровь от лица" отражает проекцию собственных орально-садистических, "вампирских" импульсов, идентификация с которыми направляется также на уничтожение пассивно-зависимой (страдательной) позиции. В этом смысле заметно как посредством рассказа осуществляется проекция внутренней борьбы в структуре самосознания, а также направление и способ ее разрешения. Отметим, что "прилив" и "отлив", "наступление" и "отступление" отмеченных позиций в самосознании будут присутствовать и далее, являя собой центральное динамическое отношение идентификаций.
Если описать сказанное с внешней позиции, то это может представать как окружение ребенка некоторыми формальными правилами, нормами, требованиями, идущими извне и не имеющими постоянного характера. В ситуации отсутствия любви и непосредственной привязанности к ребенку со стороны родительских фигур это порождает ситуацию незнания себя, непонимания и желание вырваться из нестабильного и внешне навязываемого событийного ряда. Позиция внутренней безысходности подавляется при помощи агрессивности и переадресуется на фигуру отца, который видится виновником событий и должен получить за это соответствующее наказание. Здесь заметна общая стратегия защиты, состоящая в оттеснении ощущения безысходности и его последующем уничтожении, что позволяет приблизиться к достижению внутреннего равновесия. В конце концов это недостижимо, безысходное=формальное Я, не вобравшее в себя любви и любовного отношения, взглядов, мнений Других, оказывается неустойчивый. Одновременно формируется общая озлобленность, на ее основе и образуется Я ребенка, которое вытесняет неустойчивость и проецирует ее вовне, на других. -
Идентификация с безысходной частью.
-
Феноменологическая остановка в механическом, пассивном убегании, присутствует идентификация с растерянной, незнающей и непонимающей себя частью, внутренний голос спрашивает: "Где я? Что я хочу? Что происходит?", что страшит и пугает. Происходит фиксация непонимания своего окружения и в дальнейших высказываниях появляются проекции, отражающие навязчивое заполнение пустоты новыми фантазиями.
-
Авторский голос не дает прорваться непосредственному крику души, он буквально умерщвляет, забивает его. Падение на осьминога, проявляющее агрессивно-садистический спектр отношений, направлено против безысходности и страха. Таким образом сначала подавляется страх, а затем разыгрывается конфликт страха, архаического по своей природе (страх фрагментации, аннигиляции), и в ответ на страх проявляется агрессия.
-
Идентификация с агрессивной частью переходит во властность, позицию всемогущества, близкую к авторской позиции. Здесь начинается второй рассказ в рассказе, где автор начинает проецировать свои функции на золотую рыбку.
-
Фраза, произносимая рыбкой "Что у вас тут происходит?" близка по звучанию к ранее высказанному от имени отца вопросу "Где медвежонок?". Таким образом заметно интроецирование в персонаж рыбки (в женскую фигуру) ранее спроецированных импульсов, что знаменует движение к интеграции разрозненных проекций. Тут же подспудно звучит и фраза о том, что всегда побеждает мама, сообщающая островок стабильности и защищенности, именно к этой идентификации начинают притягиваться все остальные. Рыбка знаменует собой шаг отступления от агрессии, идентификацию с доброй и одновременно властной (все персонажи реки подчиняются ей, в том числе и отец) составляющей внутреннего опыта. Если раньше водная стихия знаменовала собой отсутствие какого бы то ни было порядка, то теперь с позиции властности становится возможным его установление, появление структуры, справедливости. Рыбка реализует властные, структурирующие функции. В данном случае присутствует и рационализированная, зрелая позиция идентификации, носящая и одновременно разрешающий, компенсирующий изначальную неоформленность к безысходность, неуверенность, незнание и непонимание себя, характер.
-
Идентификация с организующей внутренний хаос позицией, наводящей порядок и поддерживающей некоторое единство. Образ чужеземца отражает появление идентификации, не укладывающейся в эту устойчивую и рационализированную структуру, это некоторый инорбдный инфантильный импульс, начинающий ее разрушать и конкурирующий с ней. На уровне динамики можно говорить о прорыве из глубин самосознания инфантильного импульса безысходности, проецируемого вовне и представленного в виде угрожающего объекта.
-
Фраза "это же мой друг!" указывает на динамическую связность происхождения образа рыбки от фигуры отца, на изначальную связь и существование привязанности между ними. Образ рыбки и формируется как способ защиты от этой внутренней привязанности, от безысходности и страха, к которым она приводит. "Рыбка" ограждает, защищает самосознание от прорыва существующей привязанности, связности с отцом. Но в данном случае это отношение все же прорывается, подавить его оказывается нелегко.
Одновременно здесь заметна и близость "рыбки" к "медвежонку" (не к тому, которому страшно, а который уже убежал и смотрит на происходящее извне) в смысле реактивного ответа на собственную незначимость. "Убежавший медвежонок" помнит медвежонка, которому было больно и неприятно, страшно, ему легче пожалеть другого, оказавшегося в аналогичной ситуации, тем более, что он сам находится в безопасной позиции и даже наделен властными полномочиями. Здесь разыгрывается аналогичное динамическое соотношение "он не враг, а друг, зачем вы его обижаете?!". На другом уровне анализа это показатель привязанности к отцу, прорыв этой привязанности в высказывание.
На динамическом уровне важно отметить, что сама же рыбка сделала его чужеземцем (так, слово "друг" несет смысл проницаемости, знания двумя идентификациями друг друга, сосуществования их рядом, но потом идентификация, связанная со всемогуществом вытесняет идентификацию, символизирующую неуверенность и пассивность). Таким образом присутствует двойственность, амбивалентность отношения "и друг и враг". За феноменом амбивалентности на диалогическом уровне анализа содержится отношение перескока, перемещения на другую идентификацию, другую точку зрения, позицию, и следовательно, изменение структуры объекта.
Уточнение "его же столкнули" содержит позицию переноса ответственности на других (на мать) "друг не виноват, его столкнули". На динамическом уровне чувство вины проецируется на мать, перенаправляется от я к другому, хотя изначально именно медвежонок провоцирует конфликт. Посредством этого переноса ребенок защищает себя, но это и импульс к сближению. Таким образом обыгрывается диалог любви, привязанности и страха, а также отвержения.
-
Вновь проецируется прорыв страха на отца, и он вновь выступает как угрожающая фигура ("он мне угрожает" вместо "я его боюсь"). Здесь вновь вступает в действие актуализация страха, изначальной генетически ранней безысходности и незащищенности.
-
Явная авторская позиция, к которой прибегает ребенок ради объяснения характера угрозы нестабильности и всходящей от фигуры отца агрессивной опасности, делающей возможным уничтожение рыбки. Вновь видим проекцию страха, затем идентификацию с вей, источник страха верифицируется и предметизируется в фигуре отца, вновь происходит перенос ответственности за актуализирующийся страх на другого и ответное стремление уничтожить объект страха, аннигилировать его, оставить на растерзание чудовищам. Однако, рыбка не решается сделать это своими руками, конфликт так и остается нерешенным, нечто, чего ребенок боится и опасается, актуализируется вновь и вновь, не позволяя примирить враждующие силы.
Итак, на протяжении рассказа явно выражено изживание, обыгрывание различных сторон конфликта в самосознании, проектирование различных форм его разрешения, что делает очевидным терапевтический момент в подобном рассказывании. Заметно навязчивое желание положить конец конфликту, но одновременно присутствует скрытое сопротивление этому разрешению со стороны "бессознательных сил", составляющих один из источников конфликта, проецируемых вовне и вызывающих страх и безысходность. Очевидны также чередования наступлений автора и проявление сопротивлений, победить которые так и не удается. Исходная пустотная безысходность остается непобежденной, автор стремится разрушить "отца", но тот все время как бы возрождается из мертвых. Окончательно разрешить конфликт таким образом оказывается невозможным.
На следующем шаге анализа необходимо ввести выделенные идентификации в определенное диалогическое отношение друг к другу. Это делалось и раньше при выделении высказывания, а также при анализе идентификаций. Здесь же важно построить некоторую более или менее целостную картину и динамику фунционирования самосознания ребенка. В этой картине естественно будут отмечаться различные уровни, эксплицированные в структуре самосознания. Например, в нашем рассказе идентификация со своевольным, любопытным, а также "загнанным", потерявшим ориентиры медвежонком, будет характеризовать более непосредственный уровень самосознания. Идентификация с медвежонком, который "убежал", описывает рациональный уровень защиты от некоторой исходной проблемной ситуации. Идентификация с медвежонком- манипулятором, который из-за кулис искусно управляет родительскими фигурами, отражает развернутые системы защиты от собственной неуверенности и чувства отверженности. В этой системе негативная идентификация с отцом будет описывать систематическое подавление части собственной идентичности, регулярное проецирование вовне с последующей разрушительной агрессией в ее адрес. Итак, уже здесь заметны два уровня самосознания: один более непосредственный, в второй в большей мере рационализированный. Если специально углубляться в анализ этих уровней, то возможно восстановить, как мы пытались показать ранее, историю развития самосознания, зафиксированную в языке. В нашем случае первоначальным фактом самосознания явилось ощущение отверженности, покинутости, на который впоследствии накладываются новые, более рациональные структуры (например, идентификация с убегающим ребенком, идентификация с ребенком, который из безопасной позиции может мстить своим обидчикам, разыгрывая над ними различные расправы, причем последняя идентификация является более развитой рациональной структурой, чем первая). Еще более рационализированной и обобщенной идентификацией является образ золотой рыбки. Интересно то, что этот образ является частично и интегративным (рыбка также и добра, великодушна в момент жалости к отцу). Здесь мы видим, что последовательность идентификаций является не только все более глубокой разверткой самосознания ребенка, но также имеет и терапевтическую функцию- благодаря рассказыванию происходит осознание некоторого внутреннего единства этих идентификаций, у ребенка появляется импульс жалости и близости к отцу, которого изначально не было. Такого рода анализ можно продолжать и дальше, в определенном смысле он является бесконечным, так же как бесконечно и наше понимание.
Мы намеренно не углубляемся в символический анализ текста, поскольку считаем, что он является продуктивным только после того, как исчерпан диалогический анализ. Только после уяснения структуры Я ребенка можно естественно переходить к анализу символического слоя текста, т.е. того уровня самосознания, где субъект и объект не разделяются, сливаются, смешиваются. Таким образом выход за пределы Я возможен только после тщательного разбора структуры субъект-объектных отношений, внутренних диалогов, только исчерпав его, мы получаем "право" переходить к символическому анализу.
На следующем уровне мы еще раз рассматриваем текст, обращая исключительное внимание на функционирование авторской позиции. Благодаря такому анализу, как мы уже говорили, уясняется стратегия защиты (в данном случае, агрессивного реагирования и аннигиляции спроецированных вовне объектов), "зона" ближайшего развития, а также и некоторая точка возможного разрешения конфликта. В нашем случае такой точкой может стать осознание определенной близости к отцу, ставшее возможным благодаря развертыванию самосознания в процессе рассказывания.
10.1 .Клинико-психологические особенности "пограничного ребенка" (Borderline child)
Начиная примерно с середины 50-х годов в психологии Я начинает активно разрабатываться тематика пограничных личностных расстройств. В фокусе интересов исследователей — проблема диагностики, генеза и психотерапии этой личностной психопатологии. По характеру исследуемого объекта и используемым методам можно говорить о данных, полученных преимущественно при психоаналитической 'работе с детьми (М. Klein (1952); М. Mahler (1975), D. Winnicott (1956) и др.), и данных, полученных путем психоанализа взрослых (Fairbairn W. (1954), Kernberg О. (1984), Kohut H. (1971) и др.). Специфика работы с детьми, сильная включенность ребенка в семейный контекст предполагали изучение его структуры, особенностей прежде всего интеракций матери и ребенка для разрешения вопроса о генезе пограничных расстройств личности. Психоаналитическая работа со взрослыми пациентами во многом строилась через реконструкцию ранних детских переживаний, существенно искаженных процессами инфантильной амнезии и вторичной рациональной переработки. Поэтому по-прежнему вызывает интерес и является актуальной проблема сопоставления двух рядов опытных данных ("детских" и "взрослых"), поскольку именно при таком анализе возможно выделение определенного сходства, реальных противоречий, проблемных точек и т.п. Причем условием возможности такого сравнения является его осуществление в рамках единой исследовательской парадигмы для "взаимоперевода" данных и в рамках единой исследовательской процедуры, каковой для нас является психотерапевтическая практика.
Если обратиться к зарубежным литературным источникам по "пограничным детям" ("borderline child"), то с середины 50-ых годов этот термин используется в качестве определения относительно стабильной, тяжелой формы психопатологии, располагающейся между психотическими и невротическими уровнями функционирования. Анализ литературы по данной проблеме позволяет отметить (