CAT был создан и первоначально апробирован на выборке американских детей, впоследствии были проведены исследования во Франции, Японии и др. странах. В частности, проведение исследования в Японии потребовало некоторой трансформации визуальных стимулов (включение знакомых деталей обихода японского жилища и т.д.), учета специфики культуры и пр., хотя авторами методики изначально заявлялась независимость получаемых данных от культурного контекста. Это убеждает нас в необходимости собственных нормативных данных (и именно с этим связано столь подробное изложение результатов восприятия), поскольку, как мы увидим, даже пилотажное исследование, выполненное на кипрской выборке, обнаружило различия между ответами российских детей и детей-киприотов. Особенности нынешней, весьма непростой культурной ситуации, носящей по мнению культурологов, "переходный характер" (В.М. Розин, 1994), накладывают отпечаток на ответы детей, увидеть же их специфичность находясь внутри одной культуры достаточно сложно. Обращение к исследованиям на Кипре выступает благодатным полем для сравнения результатов, позволяющим оттенить, заострить специфику ответов наших детей, создавая возможность лучшего их понимания.
Сначала мы остановимся на результатах, полученных на выборке российских детей (ее особенности описаны ранее).
На 2-ой таблице САТа изображены три медведя, которые перетягивают канат. На одной стороне расположен самый большой медведь, на противоположной — средний и маленький.
Возраст 3-4 года (30 человек: 16 мальчиков и 14 девочек)
Дети этого возраста, как правило, называют изображенных персонажей "медведями" (83,3%), некоторые упоминают "медведей" и какое-либо другое животное (например, "собака", "волк", "лиса") (10%); 2 ребенка считают, что на картинке изображены "волки" (6,7%). Таким образом, центральной фигурой (предметностью) восприятия выступает обозначение изображенных персонажей в качестве медведей.
Обратимся теперь к характеру восприятия изображенного на картине. Обнаружились следующие варианты: 1) восприятие синкретично и представлено называнием группового множественного субъекта у 26,6% детей ("медведи"); 2) выделяется оппозиция "большие медведи — маленький медвежонок" (26,6%); 3) медведи воспринимаются порознь с указанием на каждого из них пальцем и произнесением отграничивающей речевой конструкции типа "этот... этот... этот ..." или "вот... вот... вот", или же простым называнием, "волк... волк ... волк" (16,6%) — вариант переходный к следующей возрастной группе. Итак, с одной стороны отмечается некоторая синкретическая предметность, а с другой стороны — присутствует стремление идентифицировать персонажей и отделить их друг от друга, представив как отдельные единицы. Таким образом, синкретичность представляет собой некоторую совокупность таких единиц, и сама синкретичность, представленная "множественным субъектом" — медведи, сосуществует в некотором единстве со способностью выделения отдельных элементов. Помимо этого, в рамках так структурированного отношения части и целого значимым является отношение между частями: "большой" и "маленький". Эта предметная оппозиция (структура предметности), в сущности, является и фундаментальной оппозицией самосознания детей данной возрастной группы.
Реже встречающимися вариантами восприятия являются:
1) игнорирование самого крупного медведя, изображенного на картинке, мальчик говорит "о медведе и маленьком медведе" (единич. вариант), что обычно свидетельствует о сложных отношениях в семье, об эмоциональном игнорировании одного из родителей, либо в данном случае, о выраженных конкурентных отношениях с отцом при выраженной симбиотической близости с матерью; 2) в восприятии выделяется оппозиция "собака — медведь и медведь", "волк — медведь и медведь", "медведь — волки маленький и поменьше"(10%). Указанные варианты ответов принадлежат девочкам, акцентирующим группу однородных животных против чуждого по роду. Согласно нашим наблюдениям, это может указывать на значительные эмоциональные сложности для девочек в связи с отношениями с матерью, отсылать к процессам эмансипации от матери и установления новых отношений с отцом. В том же случае, если отец в семье отсутствует либо в контакте с ним присутствуют значительные ограничения, то возникает вариант формирования абстрактной оппозиции "свои — чужие". В отличие от нормального процесса развития, когда привязанность к отцу плавно перетекает в ощущение внутренней безопасности, стабильности, в случае осложнений в его течении формируется страх и указанная оппозиция. Данная оппозиция может указывать и на раннее заостренное противопоставление по типу "мы — они" ("это наша семья — а это все чуждые, чужие"), и в эту оппозицию начинают укладываться все конфликты ребенка, перемещая "арену битвы" из плоскости внутрисемейной (что характерно для периода эдипова конфликта) в плоскость внешних отношений, противостоящих союзу с материнской фигурой ("мы с мамой — чужой мир", "мы — и другие по роду и природе). Данное противопоставление характерно в большей мере для девочек, в силу того, что феномен "родственности, близости" воспринимается ими раньше, чем мальчиками. Кроме того, в данную группу вошли девочки, чье интеллектуальное развитие по ряду параметров (прежде всего вербального интеллекта) носило опережающий характер по сравнению со сверстниками, и в этом, смысле противопоставление персонажей по "роду" позволяет говорить о наличии средств для большей экспликации конфликта, расширенных возможностях самовыражения, что делает понятным "подавление" стимула посредством привнесения фигур, реально не изображенных.
В этом возрасте 13,3% детей, из которых 18,75% составляют мальчики (от общего количества мальчиков) и одна девочка (7,1%) спонтанно проецируют какое-либо обозначение семейной структуры. Например, "папа, мама и медвежонок Мишутка"; "медведи... жена, а тут Борис Иванович и Мишутка"; "волки... папа с маленьким и дедушка пьяный"; "медведи... мама, папа и я Настя, тоже я большая". Все три последних варианта указывают на конфликтность в семейной среде. Например, последний вариант отличается от обычно присутствующих в данной возрастной группе ответов навязчивым характером идентификации со взрослым (и Я! и Я!), интенсивном полоролевом самоопределении, фиксации на сложностях семейных отношений.
После же заданного дополнительного вопроса, носящего абстрактный характер "Кто эти мишки?", или широкого предложения альтернатив в том случае, если ребенок не отвечал на поставленный ранее вопрос ("Кто это: папа, сын, ребенок, мама, бабушка, тетя, дедушка, дядя?"), предложенного 14 детям, которые не обозначили спонтанно структуру изображенных персонажей (12 детям этот вопрос не задавался): 8 человек (57,14%) (разницы по полу нет) ответили, что это "папа — мама и медвежонок (ребеночек, сыночек)"; 4 человека (28,57% , все девочки (28% от общего числа девочек)) ответили "мама — папа и маленький волчонок (медвежонок)"; 1 девочка сказала, что это "мама — медвежонок и дедушка" (ответ принадлежит девочке, у которой отсутствует отец, роль которого замещается иной мужской фигурой, причем идентификация с ней является в значительной мере защитной и протекает сложным образом); 1 мальчик отметил, что это "лиса — медвежонок и медведь". В случаях, где мама противопоставляется всем остальным персонажам, интересен выраженный характер оппозиционности мужского и женского персонажей, и более абстрактно атрибутов мужественности и женственности в развитии ребенка, имевший в нашем случае ярко навязчивый характер, заостряющий представление о том, что каждый должен знать свое место, причем преимущественно это оказывается характерным для девочек. Помимо этого, факт видения девочками мамы как противостоящей союзу ребенка и папы, возможно, указывает на значимость эдиповой проблематики для них (это не исключает значимость этой проблематики и для мальчиков, но у девочек она звучит обостреннее).
Таким образом, все дети, которым задавался вопрос (за исключением двоих детей), спроецировали определенную семейную структуру. Важно отметить, что для этого возраста характерной является оппозиция "папа — мама и ребенок"; в целом мальчики и девочки в этом возрасте; склонны объединять себя с мамой и в этом союзе противопоставляться папе. Согласно нашим наблюдениям, это является нормой в данный возрастной период. По всей видимости, это связано прежде всего с тем, что отношения с матерью являются базовыми, фундаментальными, и в ситуации конфликта, эксплицированного в стимуле, для ребенка важно подтвердить их устойчивость и неизменность. Отношения же с отцом у большинства детей менее эмоционально окрашены и не имеют превалирующего характера в эмоциональной жизни детей этого возраста (по данным рисунка семьи и опроса родителей). В этом смысле достаточно распространенным примером является бурная реакция на расставание с матерью и постоянное ожидание ее прихода в детском саду (именно мамы, а не папы) и наряду с этим соседствующая относительно нейтральная реакция на присутствие отца (так, одна из девочек долго плакала и ждала прихода мамы, но, когда в этот день в группу пришел отец, чтобы что-то починить в детском саду, то девочка даже не обратила внимания на его приход и присутствие в группе, продолжая спрашивать воспитателя о том, когда же придет мама). Это говорит также о некоторых культурных особенностях функции отца, сложившихся в данное время в России, где отец в целом минимально включен в жизнь ребенка в этот период.
Другой причиной, приводящей к образованию союза "папа — мама и ребенок", является то, что, как мы уже говорили, языковый опыт и непосредственный эмоциональный опыт ребенка не идентичны и не перекрывают друг друга: возможно, то, что говорит ребенок, связано скорее с предыдущей стадией развития, когда ребенок непосредственно связан с матерью и не дает ярких реакций эмансипации. В связи с этим оправдан акцент и на первоначальном изучении восприятия, поскольку в его характере присутствуют моменты, которые не перекрываются языком и прямо не представлены в нем. Как мы увидим далее, непосредственные манипуляции с картинкой (ее приближение, отодвигание, верчение, отбрасывание и. т.п.), равно как и с собственным восприятием, с возрастом постепенно трансформируются в манипуляции собственной речью, когда защитные стратегии в большей мере становятся ориентированными на речь. Возвращаясь к реакциям эмансипации, необходимо иметь в виду то, что они всегда возникают в рамках определенной привязанности, с которой они диалектически связаны (М. Mahler и ее последователи).
Среди обозначения предмета, который держат медведи, встречаются: "веревка" (80% детей), 6,67% (2 человека) называют ее "ниткой", встречаются также единичные варианты (на них падает 13,33% ответов) — типа "резинка", "канат" и т.д. Называние веревки "ниткой", "резинкой" также может указывать на определенную специфику семейных отношений. Например, определение веревки как каната говорит о значимости конкурентных, соревновательных отношений в семье к соответствующей идентификации у ребенка. "Нитка", напротив, свидетельствовала о хрупкости эмоциональных связей, как в семье, так и в самосознании ребенка.
Восприятие фона нехарактерно для детей этого возраста, лишь один ребенок (мальчик) с выраженными проявлениями тревожности говорит, что на рисунке присутствует "горка" и "речка".
Возраст 4-5 лет (39 человек: 20 мальчиков и 19 девочек)
Наряду с по-прежнему, наиболее часто называемыми "медведями" (76,9%), начинает использоваться в этом возрасте отстраненное и неопределенное местоимение "они" (12,8%), которое, впрочем, при просьбе уточнить ("кто они?"), также трансформируется в обозначение героев "медведями". 7,7% детей называют персонажей "волками", у двух человек встречается путаница при обозначении "медведи ..." А чуть позже, "волки", либо противоположный вариант "волки", а через некоторое время появляется название "медведи". По нашим наблюдениям, местоимение "они" используется для отстранения от эмоционально-заряженного воздействия картинки. Как говорилось ранее, в предыдущей возрастной группе, характер воздействия стимула носит непосредственный характер, употребление же местоимения "они" в возрасте 4-5 лет отражает тенденцию к рациональному оформлению восприятия, что имеет также и защитный характер. Одновременно употребление "они" может также указывать и на процессы свертывания предшествующих структур восприятия и превращения их в объектно-рациональное и одновременно в само собой разумеющееся содержание, которое при соответствующем вопросе может развернуться вновь. Использование же вместо "медведей" таких номинаций как "волки" или же путаница в обозначениях, изменение названий персонажей свидетельствует о сложностях процессов идентификации с образом Другого. К примеру, феномен спутанного называния указывает на неустойчивый характер этой идентификации.
При анализе восприятия по-прежнему наиболее выражена оппозиция "медведи — медвежонок" (20,5%, из них 3 (15% здесь и далее от общего числа М) мальчика и 5 девочек (26,32% здесь и далее от общего числа Д)), либо более конкретно "большие медведи — маленький мишка" (10,26%, все 4 (20%) — М), появляется также количественная оппозиция "два медведя — один медведь" (10 чел. — 26%, равное количество девочек (26,32%) и мальчиков (25%)). Таким образом, становится заметной появление значимости количественных отношений, а также увеличение значимости экстенсивной величины, а также ее рационализация.
Из 39 человек уже 8 человек (20,5%, 3 (15%) мальчика и 5 девочек (26,32%)) спонтанно проецируют семейную структуру: 3 Д (7,7% от общего числа девочек) называют "папа — мама и сыночек". По сравнению с предыдущим возрастом начинает намечаться тенденция к спонтанному проецированию семейной структуры в большей мере для девочек, в то время как раньше это было присуще в большей мере мальчикам. Можно предположить, что в возрасте от 3-до 4 лет девочки были оппозиционно настроены по отношению к матери, здесь же в большей мере представлена вторичная идентификация с ней, благодаря которой и осуществляется подобное проецирование ("смотрение глазами матери", т.е. в большей мере ориентированными на семью). Кроме того, специфика игры девочек все сильнее начинает определяться погруженностью в семейный контекст, что помимо соответствующей идентификации способствует и наработке соответствующей схемы восприятия. Напротив, для мальчиков в данный возрастной период в большей мере характерно отделение от матери, за счет чего они в меньшей мере проецируют семейную структуру.
Далее как единичные встречаются следующие варианты оппозиций "они — мама" (М) (в этом случае ребенок выделяет оппозицию мамы и абстрактных других). Во многом такое видение присуще детям, растущим без отца, с нарушенным чувством безопасности, а также в случае со сверхтревожной и неуверенной матерью, либо такой вариант восприятия появляется у детей, где по разным причинам происходит заострение оппозиции "мы — они", а также для детей с выраженным чувством неполноценности); "Старший брат — папа и медвежонок" (Д) (характерно для детей из многодетных семей, где присутствует конкуренция за обладание вниманием одного из родителей); "мама — папа и маленький ребенок" (Д) (присуще детям с чувством неполноценности и со стремлением скомпенсировать его, а также детям, чьи отношения с матерью носят сложный, противоречивый характер, что может быть вызвано, например, чрезмерной избалованностью ребенка в предыдущий возрастной период, а затем с появлением выраженных фрустраций в связи с взрослением); "папа — дедушка и сыночек" (М) (отмечается у детей, материнское отношение к которым носит черты холодности, а отец выражение оппозиционен в семейной структуре, а также для детей с выраженными страхами — в нашем случае, у ребенка явные страхи фрагментации и поглощения); "большой — большой и маленький" (М) (у ребенка с выраженной тревожностью, фиксированном на эмоциональных отношениях).