человек будет следовать инструкции, отсылает к его личностным характеристикам (см. в этой связи категории формального следования инструкции, пропуск отдельных частей инструкции и т.п., выделенные Д. Рапапортом (1945) и др. исследователями (Соколова Е.Т., Реньге В.Я., 1979 и др.) в отношении ТАТа).
Инструкция может восприниматься как требование, как некоторая норма и тогда, в результате исследователь учитывает именно непосредственное нерефлектированное ее восприятие. Или же возможно изучать, каким образом инструкция подвергается испытуемым рефлексии и последующей интерпретации, тогда ее искажение нельзя рассматривать как результат искаженного восприятия, поскольку промежуточным звеном здесь выступала рефлексия и интерпретация, и только через анализ рефлексивной конструкции сознания и можно понять такое искажение. И совсем другое дело — намеренное искажение. Если во втором случае задействованы малоосознаваемые структуры сознания и рефлексия по их поводу, то здесь присутствует, если можно так сказать, самый "верхний" уровень сознания. Итак, инструкция может искажаться не просто по разным причинам, но принципиально по-разному, на разных уровнях сознания, и для понимания этих отклонений понадобятся и соответствующие языки описания.
Предъявление инструкции происходит в рамках определенной структуры диалога, и сколь бы мягко она ни звучала, но все же она представляет собой род авторитетного указания о том, в каком направлении необходимо действовать. Результат же выполнения инструкции — это ответная реплика в этом диалоге, ответ на данную установку, на данное, соответствующим образом сформулированное, имеющее особую модальность и эмоциональный тон, предложение экспериментатора. И этот момент важно учитывать: соблюдение или не соблюдение инструкции, а точнее, индивидуально окрашенное соблюдение инструкции является именно реакцией на специфическое ее сообщение экспериментатором.
Как показано в исследовании Е.Т. Соколовой (1976), варьирование инструкции существенно меняет характер проецируемого материала, что, в свою очередь, свидетельствует о том, что материал проекции крайне чувствителен к когнитивным к эмоциональным элементам структурированности и неструктурированности (и что важно их меры), заданным в инструкции, т.е. собственно говоря, зависит от специфики взаимодействия между экспериментатором и испытуемым. И поскольку характер отношения к другому (эмоциональный тон, характер говорения и пр.) обычно до конца неконтролируем, то здесь и коренится одна из центральных проблем проективной методологии. Мы частично решаем эту проблему через обращение к детскому проективному материалу (в некоторых случаях установление контакта с ребенком может быть более простым, чем со взрослым), через разработку различных стратегий отношений в зависимости от специфики ребенка, с последующим включением рассмотрения этих отношений в связи с анализируемым содержанием, т.е. через попытку рефлексии условий исследования и в соответствии с ними интерпретации проективного материала. Другими словами, условия включаются в саму интерпретацию. В сущности ситуация проведения исследования может варьировать от максимальной неопределенности до четкой структурированности, с одной стороны, а также от эмоционально-поддерживающего тона до нейтрального, с неявным присутствием эмоционального тона требования (предъявлен стимул и от исследуемого ждут рассказа), с другой стороны. Все это является, безусловно, диагностически значимым, показывающим степень эмоциональной фрустрации, выдерживаемой индивидом, ту степень поддержки, которая ему необходима и т.п. Таким образом, возможно отметить, что до конца объективировать и рефлектировать проективную ситуацию оказывается достаточно сложно. Ранее говорилось о том, что в проективных методах в определенном отношении содержалась попытка моделирования и объективирования психотерапевтического процесса (по крайней мере в диагностической его части). Но все же абстрагироваться от межличностных отношений окончательно не удается. И тогда их проявления остается только изучать, анализировать и рефлексивно учитывать в ситуации проективного эксперимента.
Если попытаться подвести некоторый итог анализа вышеназванных параметров, задающих условия порождения проективного текста, то можно сказать следующее: в сущности, следуя намерению реализовать эти условия, мы занимаемся специфической "настройкой" внутреннего диалога на по возможности свободное его развертывание и воплощение во внешнем материале. Выделение же этих параметров как отдельных имеет прежде всего смысл подчеркивания тех моментов, которые осуществляются при специфической "настройке" внутреннего диалога индивида. Когда, например, мы говорим о "снятии давления", то речь может идти прежде всего о работе с образом Другого в самосознании индивида, который и производит это давление. Хотя, с другой стороны, понятно, что образ Другого по своей сути является некоторой специфической проекцией образа самого себя, к примеру, некоторой негативной его части. В этом смысле, если формально образ Другого отличен от образа Я, то содержательно — все проецируемое так или иначе соотносится с Я индивида. Именно поэтому нельзя сказать, что снимая давление, мы работаем исключительно с образом Другого, поскольку структуры Я и Другого диалектически связаны друг с другом.
Аналогичное можно сказать и о втором параметре. Для достижения максимальной спонтанности, глубины личностного реагирования важно некоторое позитивное влияние на активность образа самого себя. Но также возможно увидеть, что снимая внутреннее давление, мы тем самым достигаем реализации условий для появления спонтанного самовыражения. Или, по-другому, создавая образ слушателя, адекватный образу самого себя, структуре Я индивида, мы тем самым стимулируем некоторую спонтанность испытуемого.
Наконец, вышесказанное справедливо и в отношении параметра тематизации активности, С одной стороны, тематизация выводит индивида в предметную задачу, но с другой стороны, также важно, чтобы эта задача соответствовала возможностям личностного самопроявления и самовыражения. Если же, к примеру, человек рисовать не умеет, а экспериментатор пытается все же получить рисунок, то здесь включается момент фрустрации, который также необходимо учитывать отдельно. Параметр тематизации предполагает создание ситуации включенности индивида в задачу. Конечно же, мы изучаем структуру этого включения (насколько человек принимает эту задачу, насколько критически относится к своей деятельности и пр. Это все важные диагностические моменты). Но в том случае, если индивид задачу не принимает, параметр тематизации остается нереализованным. И соответственно проективная продукция изучается по другим параметрам (напр., способность выдерживать фрустрацию, характер защиты и пр.). Другими словами, и здесь видна сложная диалектика Я и Другого, их взаимное перетекание друг в друга.
Все обозначенное свидетельствует о сложности ситуации и трудностях описания методических условий порождения проективного материала. Не отменяя значимости ранее описанных параметров, вместе с тем- следует отметить их внутреннюю связанность и взаимоперетекаемость. Единственной возможностью перехода к более точным описаниям условий проведения эксперимента является, на наш взгляд, диалогическое описание этой ситуации как изнутри, так и извне, что мы далее и попытаемся сделать.
5) Еще одним условием (параметром) проективного эксперимента является "неопределенность" предъявляемого стимула, в которой исследователи видят основное отличие проективных методов от каких-либо других (Frank L., 1948; Соколова Е.Т., 1980, Анастази А., 1982 и др.). При этом подчеркивается, что стимульная неопределенность важна не сама по себе, но предъявление стимула включено в ситуацию взаимодействия экспериментатора с испытуемым. Другими словами, именно изнутри особого пространства коммуникации мы можем говорить о нем как о неопределенном и в этом смысле проективном. Проективный стимул создается диалогической структурой экспериментальной ситуации и конституируется только через реализацию замысла проективной ситуации.Параметр неопределенности включает в себя несколько составляющих, которые мы будем последовательно рассматривать. Прежде всего, это
-
неопределенность стимульной таблицы. Когда мы говорим о неопределенности стимула, то предполагается действие объяснительной схемы "стимул — реакция". Мы предъявляем испытуемому стимул и ожидаем от него некоторой реакции, форма и содержание которой нас и интересует. Предполагается, что именно на неопределенный стимул появится реакция более глубинного характера, в которой раскроется личность. Сами же стимулы представляют собой искусственные образования, сконструированные под определенную задачу, тематически обозначенную. Другими словами, стимул также и определен с одной стороны, теми конструктивными средствами, при помощи которых он реализуется, а с другой стороны — темой. Стимул как правило создается под конкретный тематизм (напр., тема отношений с родителем одного пола, мечты о будущем в соответствующих таблицах и др. в ТАТе), а неопределенность существует уже в рамках этой тематической определенности.
-
Неопределенность существует также в виде неопределенности в структуре диалога с экспериментатором, где неясность стимула как такового получает "вторичное" звучание, поскольку и сама инструкция "расскажи рассказ", и характер ее озвучивания, а также активность экспериментатора в виде вопросов, носящих характер ожидания завершения и заданных с неустойчивой интонацией и т.д., т.е. весь эмоционально-волевой тон исследователя — все это должно подталкивать обследуемого к доопределению. Это также и диалогическая ситуация незавершенности, ситуация, в которой заданы общие ориентиры, поставлена задача в достаточно абстрактных чертах, а от индивида требуется ее доопределить, довести до логического конца, причем по собственному усмотрению. Эта ситуация предполагает элемент фрустрации, и его необходимо каждый раз учитывать. В принципе, для одного индивида его можно усилить, для другого — напротив, минимизировать, если параметр фрустрации используется в качестве контролируемой переменной.
Параметр неопределенности разрабатывался рядом исследователей. Так, Lazarus R. (1960), занимаясь проблемой соотношения потребностей и восприятия, пытался ответить на вопрос о причинах, вызвавших то ли иное толкование, либо его избегание (проявляется ли в игнорировании, либо в избегании действие защитных механизмов, или же оно обусловлено отсутствием проблем в данной области?). Для решения этой проблемы Lazarus R. предлагал использовать тестовые стимулы, которые бы варьировали от максимально неопределенных до наименее двусмысленных. Предъявление неопределенного стимульного материала, позволит выделить те случаи, когда интерпретации проявляются без какой бы то ни было связи со стимульным материалом. Действие механизма вытеснения станет явным, когда на стимул, несущий явно агрессивное содержание, что замечается большинством испытуемых, будут даваться нейтральные ответы. Отсутствие же проблем в той или иной области выразится в сравнительно ровном характере интерпретаций — в них не будет ни увеличения частоты упоминания определенных событий, ни явных избеганий и искажений.Идея "градаций уровня неопределенности" оказалась весьма значимой для диагностики личностных расстройств (Kwawer J.S., Lerner H.D., Lerner P.M., Sugarman A., 1980; Соколова Е.Т., 1995). Пациенты, будучи относительно успешными в случае определенной стимульной ситуации, дают явный сбой в функционировании при появлении неопределенных стимульных условий, актуализируются превалирующие защиты низшего порядка (расщепление, примитивные отрицание, проекция, изоляция и пр.) при слабости или отсутствии высших защитных механизмов, что является одним из специфичных критериев для определения пограничной личностной организации (Kernberg О., 1975, 1984). -
Первые два пункта неявно предполагают, что и внутри субъекта присутствует состояние неопределенности и незавершенности (Соколова Е.Т., 1980, 1995), "взрыхление" которого посредством внешне организованной экспериментальной ситуации является условием для ее разрешения посредством рассказа. В этом смысле внешняя неопределенность создает ситуацию символического доопределения того, что не завершено внутри.
-
Наконец, незавершенность задает также эмоциональная открытость самого экспериментатора.
6) завершенность в смысле эстетической завершенности (Бахтин М.М., 1979) получаемого материала (реакции, ответы испытуемого). Эстетическая форма — это форма выражения, но одновременно и форма некоторого продукта, результата, она является определенным типом целостности, завершенным и внеположенным изображением. Присутствие эстетической формы характерно для большинства проективных методик, требующих осмысленных и целостных ответов. Обычно в них всегда содержится часть, которую нужно завершить или заполнить (буквально, в методике "незаконченные предложения"). Подчеркнем, что в проективном методе задаются определенные формы для выражения внутренних конфликтов в самосознании, формы, которые являются специфически эстетическими формами, в которые этот конфликт и проецируется (так, это может быть форма рассказа, или рисунка, акта восприятия (тест Роршаха), ответной реплики в диалоге (тест Розенцвейга) и т.п.). Речь в данном случае идет не просто о специфически незавершенных действиях, связанных с целеполаганием, и в этой связи с когнитивной и более "ясной" для сознания структурой, но о другом уровне анализа проективного материала.
Согласно М.М. Бахтину, в отличие от нравственного содержания, предполагающего глубинное самоотождествление и глубинный выбор ("поступок"), в отличие от познавательного содержания, в котором есть Я и есть объект, который сопротивляется познанию, эстетическая: форма всегда предполагает занятие позиции "вненаходимости", идентификацию с неким культурным образом автора, который как раз и формирует окончательную форму выражения. Данное понимание является возражением в полемике с натурализмом (который во многом характерен и для проективной методологии), долгое время господствовавшем в литературоведении (если автор пишет, то он пишет о себе, о своем опыте, или же описывает мир). По Бахтину М.М. для того, чтобы писать о чем-то, необходимо встать на какую-то точку зрения, занять определенную авторскую позицию, изнутри которой только и можно нечто описывать. Индивид сам по себе, без занятия этой позиции, есть некоторый хаос чувственных впечатлений, переживаний и пр., требующих объединения, собирания, что без авторской позиции становится невозможным.
Таким образом, любой рассказ опирается на определенную культурную идентификацию человека, что предполагает вживание в опыт, а затем несколько отстраненное, "со стороны" видение этого опыта (феноменально последнее ощущается как идентификация с определенным образом себя), в противном случае рассказ не будет связным, представляя из себя разбросанные, "осколочные" содержания. В этой связи необходимо учитывать момент не прямого, но выражаемого через эстетическую форму проективного содержания. Другими словами, всякое выражение, изображение, всякое связное повествование предполагают определенную позицию, изнутри которой становится возможной целостность, связность, определенный продукт. И эта позиция является позицией самосознания, которое всегда с чем-то идентифицировано. И только благодаря пониманию этой определенной идентификации возможно постижение ее продукта. Таким образом, только через уяснение структуры идентификаций, их иерархии мы можем реконструировать изучаемое самосознание. Структура же возможных идентификаций задается не только через непосредственные проективные стимулы, но и через предложение испытуемому определенных форм выражения, а также через задачу, инструкцию, и в целом ситуацию проективного эксперимента. И то, как это делается, необходимо учитывать, чтобы точно и достаточно глубоко осознавать получаемые исследовательские результаты.