Материал: Смагина С.М. Политические партии России в контексте ее истории

Этот путь идейных поисков сопровождался все возрастаю­щим отходом от официальной идеологии, монополизации ми­ровоззрения, нравов и пр., что может быть определено поня­тием «диссидентство» как отступничество от господствовав­шей догмы.

Диссидентство неадекватно всякому инакомыслию, это от­ступничество людей, являвшихся плоть от плоти представите­лями советской системы, се идеологии и нравственности. Пер­вые признаки зарождения критического, нонконформистско­го мышления появились уже в послевоенные годы. Победа в Великой отечественной войне вызвала не только гордость за страну, но и распиравшее душу чувство ожидания перемен и обновления. Идея демократической трансформации общества робко пробивалась в публицистике и литературе, в письмах фронтовиков в партийные органы и Сталину, теоретических поисках молодежных кружков и т.д.

Смерть Сталина усилила настроение перемен, более того — в интеллигентских кругах идею демократизации режима. Кли­мат «оттепели» ускорил развитие данной тенденции. Самым Мощным катализатором зарождения диссидентского мышле­ния стал XX съезд КПСС, доклад Н.С. Хрущева о культе лич­ности Сталина. Значительную часть интеллигенции потрясло не столько оглашение фактов зловещих преступлений сталин­ского режима (о них уже знали из личного общения с реаби­литированными, знакомства с их гулаговскими рукописями и т. д.), сколько то, что руководство КПСС впервые поставило вопрос о возможности критики сталинского режима, выявле­нии и осуждении его негативных сторон.

Это не могло не вдохновлять! Интеллигенция с головой ринулась в обсуждение самых злободневных вопросов: о куль­те личности, принципе коллективности и демократизма в по­литическом руководстве, свободе творчества и т. д.

Однако вместе с вдохновением интеллигенция вскоре ста­ла испытывать все возраставшее разочарование. Ее умонаст­роения развивались далеко не в унисон с настроением партий-,ной элиты. Н.С. Хрущев, как известно, не ставил вопроса о выявлении системных причин формирования культа личнос­ти, ограничившись указанием на сложные внутренние и вне­шние условия строительства социализма в одиночку и власт­ный подозрительный характер Сталина. А интеллигенция пы­талась разобраться в органических истоках сталинизма, в ме­ханизме политических репрессий, в деформациях социализма. Начался невиданный всплеск самопознания, переосмысления исторического опыта, поиск новых форм и содержания твор­ческого самовыражения.

Столкновение этих устремлений с охранительной позицией партийно-государственной власти и породило первые ростки диссидентского инакомыслия.

Оно развивалось подспудно, лишь изредка прорываясь на поверхность издаваемых литературных произведений и пери­одической печати [53]. Рупором распространения либераль­ных идей стал литературно-общественный журнал «Новый мир» (ред. А.Твардовский), высшим достижением которого шес­тидесятники считают публикацию в 1962 году повести А. Сол­женицына «Один день Ивана Денисовича».

Однако «оттепель» не становилась весной. Одновременно с разоблачением сталинизма по решению хрущевского руковод­ства была задушена революция в Венгрии (1956 г.), что про­извело особенно тяжелое впечатление на молодежь, поверив­шую в возможность перемен. Начались бесконечные разносы писателей, ученых, журналов за нарушение дозволенных ра­мок разоблачения культа и попытки переосмысления уроков истории. Так, уже в мае 1957 года на встрече с творческой интеллигенцией Н.С. Хрущев обрушился на «слишком либе­ральных» писателей, в том числе В. Дудинцева, Э. Казакеви­ча, В. Тендрякова, М. Шагинян и других. «Речь Хрущева, — записал тогда А. Твардовский, — рассеяла последние иллю­зии тех, кто думал, что он поддержит «либеральное направле­ние в литературе» [54]. В 1959 году уже набранный в типо­графии доклад Н.С. Хрущева XX съезду КПСС «О культе лич­ности Сталина» не был опубликован.

Таким образом, «оттепель» принципиально не изменила взаимоотношения интеллигенции и власти. Поэтому инако­мыслие нашло способ неподконтрольного распространения идей в немногочисленных «подпольных» кружках [55], «кухнях» путем обсуждения общественно-политических проблем, чте­ния рукописей, составления писем-петиций и в особенно уни­кальной форме — самиздате.

Начался самиздат со стихов и песен запрещенных, забы­тых, репрессированных авторов: А.Ахматовой, О. Мандельш­тама, М. Волошина, Н.Гумилева, М. Цветаевой и др. По не­которым сведениям, на рубеже 50—60-х годов в рукописях распространились произведения более 300 авторов [56].

По мере усложнения ситуации в стране, самиздат «серьез­нел», «взрослел», политизировался и расширялся. Наряду со стихами и песнями стала распространяться серьезная проза, публицистика, переводы зарубежных авторов. Особое значе­ние приобретал так называемый «взрослый» самиздат — публикация мемуаров старых большевиков, репрессированных в годы сталинского режима, военачальников и других «зрелых людей». По свидетельству Н.С, Хрущева, редакции только офи­циальных журналов получили более десяти тысяч рукописей на лагерные темы [57].

К середине 60-х гг. все большее распространение приобре­тал политизированный самиздат: перепечатка с независимы­ми комментариями важнейших решений ЦК КПСС и прави­тельства, международных документов и т.д. В 1964 году Рой Медведев, историк и участник диссидентского движения, на­чал издавать ежемесячно материалы с обзорами основных политических событий в СССР; позже они были опубликова­ны на Западе под названием «Политический дневник».

Тогда же родилась и система «самиздат — тамиздат» и «тамиздат — самиздат», когда рукопись переправлялась на Запад и публиковалась в зарубежном издательстве («тамиздате») и, наоборот, изданная за рубежом книга распространя­лась затем в СССР через самиздат. Данная система в последу­ющем играла важную роль в распространении и пропаганде диссидентских идей и правосознания.

Первый опыт такой публикации был связан с романом Б.Па­стернака «Доктор Живаго». После двукратной неудавшейся попытки издать фрагменты романа в советской печати (в 1954 и 1956 гг.) роман вышел в 1958 году в Италии и затем был широко распространен в самиздате. Это спровоцировало со стороны властей широкомасштабную кампанию против писа­теля, лишение его Нобелевской премии.

С 1960 года начались преследования самиздатчиков и пи­сателей, осмелившихся передать рукописи за рубеж. В 1960 году был арестован составитель самиздатского журнала «Син­таксис» А. Гинзбург, в 1961 году — ленинградский писатель М. Нарица, передавший на запад книгу «Неспетая песня»; в 1962 году — писатель-переводчик В.Тарсис и другие.

В начале 60-х годов в политическом руководстве страны стал заметен отход от попыток десталинизации. Все это уси­лило конфронтационные процессы, о чем свидетельствуют и материалы во многом спровоцированных противниками ре­форм встреч Н.С. Хрущева с творческой интеллигенцией (но­ябрь, декабрь 1962 г., март 1963 г.). Его позицию выражала фраза, брошенная в полемике с поэтами: «В искусстве я — сталинист!».

Становилось ясно, что власть не намерена идеологическую и духовную сферу отдавать на откуп либеральной интеллиген­ции. Началом конца «оттепели» стали решения июньского (1963 г.) пленума ЦК КПСС, провозгласившего, что «проповедь мирного сосуществования идеологий — есть измена мар­ксизму-ленинизму, предательство дела рабочих и крестьян».

Однако идеологические заморозки не только не убили веру и желание отстаивать идею демократизации, но и подвигли наиболее отважных на открытые выступления. Настроение в обществе тогда хорошо выразил эмигрант М. Михайлов, по­бывавший в Москве в 1964 году: «...недовольство половинча­той ликвидацией сталинизма всеобщее, но все глубоко увере­ны, что борьба со сталинизмом только началась, и настроены в отношении исхода этой борьбы оптимистично» [58].

Значительную известность получило выступление Петра Григоренко (начальника кафедры Академии Генштаба) на районной партконференции в сентябре 1961 года, где он зая­вил о существующей опасности возрождения культа личности и потребовал выработки действенных гарантий от возврата к сталинизму. С этого дня началась его драматическая дисси­дентская судьба: неоднократные аресты, принудительное пси­холечение, эмиграция, лишение гражданства. Судьбу П. Гри­горенко можно рассматривать в известном смысле как класси­ческий образец отступничества в авторитарной стране. Совет­ский генерал, коммунист до мозга костей, активный участник коллективизации, пятилеток, Великой Отечественной войны, обласканный льготами советской системы — и вдруг по зову сердца и разума бросает вызов партийной элите?! В этом суть и боль рождения диссидентского инакомыслия в СССР.

Чем оно было по сути? Источники позволяют однозначно утверждать, что инакомыслие середины 50—60-х годов не выходило за рамки социалистического идеала, марксистского метода познания и оценки действительности. «Никто не под­вергал сомнению, — свидетельствует А.Д. Сахаров, — истин­ность и ценность марксизма-ленинизма, значительность лич­ности Ленина» [59]. Скорее наоборот, диссиденты пропаган­дировали идеи подлинного социализма (гуманного, демокра­тического) и с этой целью требовали углубления десталинизации общества.

Это подтверждает и. еще один участник движения Борис Войль: «Кто такие диссиденты? Часто об этом спорили в лаге­ре. Последние отблески оппозиции 20-х годов или что-то но­вое? Теперь, спустя 30 лет, видно, что мы были переходом оппозиции из одного состояния в другое, из одной эпохи в другую. Диссиденты шестидесятники сидели уже не за анти­социалистические идеи, а за участие в подпольных социалис­тических организациях. Мы применяли марксистский анализ к советскому обществу и находили, что социализмом здесь и не пахнет... Пропагандировали идеи социализма, как теперь называют, с «человеческим лицом». Тогда это было названо «ревизионизмом» [60].

Таким образом, порожденное пафосом и противоречиями «оттепели», диссидентство середины 50—60-х годов было ско­рее новым направлением общественного сознания, чем обще­ственным движением, оппозиционным инакомыслием, смыс­ловыми приоритетами которого стали: переоценка ценностей, переосмысление исторического опыта и, главное — дестали­низация как путь к обновлению общества и духовной свободе.

Поворот к «ползучей реакции» в политике, происшедший в октябре 1964 года, связанный с усилившимся наступлением на небольшие островки свободы, рожденные «оттепелью», по­ложил начало формированию организованной оппозиции в лице правозащитного движения.

Правозащитники единодушно связывают рождение своего движения с арестом осенью 1965 года двух московских писа­телей: Андрея Синявского и Юлия Даниэля. Они опубликова­ли за рубежом сборники своих рассказов под псевдонимами Абрама Терца и Николая Аржака. В феврале 1966 года они были осуждены к 12 годам лишения свободы каждый.

Почему именно этот процесс стал началом рождения пра­возащитного движения? Тому было несколько причин. Во-первых, арест в конкретной ситуации конца 1965 года был воспринят как пролог к зловещим переменам. Гражданская позиция, сложившаяся у многих под влиянием «оттепели», отторгала возможность возврата к 30—40-м годам.

Во-вторых, арест писателей в связи с информацией с За­пада не остался тайной. За рубежом впервые развернулась кампания в поддержку арестованных писателей; там зачиты­вались обращения к советским диссидентам и общественности с призывами не допустить неконституционной расправы.

И, в-третьих, к этому времени диссиденты логикой разви­тия своего движения подошли к идее защиты прав человека. Опыт убеждал, что ни подполье, ни призывы к углублению, десталинизации результата не давали. Отвергая революцион­ную парадигму, оставаясь верными идее либерализации соци­алистического строя, диссиденты должны были найти легаль-,ное, конституционное направление своей деятельности, кото­рое могло бы стать основой демократической трансформации режима и перекрыть путь ресталинизации. Движение за пра­ва человека, закреплённые советской же Конституцией и меж­дународными документами, подписанными руководством СССР, казалось, открывало такую перспективу.

Первая демонстрация под правозащитными лозунгами со­стоялась 5 декабря 1965 года, то есть в день Советской Конституции. За несколько дней до этого в МГУ и нескольких других гуманитарных институтах были разбросаны листовки с «Гражданским обращением». Автором обращения и инициато­ром демонстрации был Александр Есенин-Вольпин.

Сын Сергея Есенина, математик и поэт, он дважды под­вергался заключению в психиатрическую больницу: в 1949 году за «антисоветские стихи» и в 1959 году — за то, что передал за границу сборник стихов и «Сводный философский трактат» [61]. Главной идеей Вольпина была гласность судопроизвод­ства, которая формально гарантировалась Советской Консти­туцией. В «Обращении» содержались призывы проявить бди­тельность, чтобы не допустить расправы над писателями, а также рекомендации проводить митинги с требованием глас­ности суда.

По свидетельству В.Буковского, на демонстрации было около 200 человек. Демонстранты успели лишь развернуть транспаранты, как были схвачены 20 человек. На плакатах было написано: «Требуем гласности суда над Синявским и Даниэлем!» и «Уважайте Советскую Конституцию!» Последний лозунг особенно смущал советских чиновников.

Демонстрацию запечатлели иностранные корреспонденты и оповестили весь мир. Тем самым удалось сорвать закры­тость суда. В дни процесса (10—14 февраля) у здания суда постоянно находилась толпа в несколько сот человек, сменяя друг друга. Это так называемое «4-х-дневное стояние» на силь­ном морозе само по себе было актом протеста. Но, главное — диссиденты, пожалуй, впервые устанавливали контакты друг с другом и преодолевали отчуждение «корров» (западных кор­респондентов). Здесь было положено начало деловым контак­там Андрея Амальрика с зарубежными издательствами. Имен­но он в последующем добился наибольших успехов в пере­правке на Запад диссидентских произведений и документов.

Но, пожалуй, главной особенностью данного процесса было то, что впервые подсудимые не каялись, не просили о снис­хождении, а открыто настаивали на своем праве на свободу творчества, на инакомыслие [62]. В своем заключительном слове Синявский утверждал, что пропаганда, агитация и ху­дожественная литература — не одно и то же и что у него есть конституционное право на свободу творчества. Отличные от шаблонных художественные формы не могли быть основани­ем для обвинения в антисоветчине. «...Так вот — я другой. Но я не отношу себя к врагам, я — советский человек...»,— заключил подсудимый [63].

Но самым значительным и незапланированным событием, интенсифицировавшим правозащитное движение на данном этапе, стала кампания писем и петиций в высокие правитель­ственные инстанции, ставивших под сомнение не только вину подсудимых, но и саму законность привлечения их к суду. Начало кампании положила жена Даниэля Лариса Богораз, отправившая в декабре 1965 года письмо Генеральному про­курору СССР. Тон и аргументы письма поражали беспреце­дентной по тем временам смелостью. Оно не было письмом-прошением о снисхождении, которые обычно писались род­ственниками репрессированных. Это было письмо-протест против ареста за художественное творчество и незаконных приемов следствия. В нем, и частности, указывалось: «Дек­ларация прав человека», подписанная и нашей страной, в статье 19 утверждала «право на свободу распространения идей любыми средствами и независимо от государственных гра­ниц» и вдруг люди, осуществившие его, преследуются в уго­ловном порядке. Я никого не прошу ни о каких одолжениях, льготах, я требую соблюдения норм человечности и законно­сти» [64]. Это письмо сегодня справедливо рассматривается как один из первых документов зарождающегося движения за права человека.

Ее примеру последовали многие другие. Известно, что было отправлено 22 письма в защиту Даниэля и Синявского, кото­рые подписали 80 человек, в том числе 60 членов Союза писа­телей. Это свидетельствовало о том, что в правозащитное дви­жение включалась наиболее зрелая, можно сказать — элит­ная часть диссидентства. Эти люди осознанно заявили о своих претензиях власти, избрав для этого не демонстрации, а эпи­столярную форму, дававшую больше возможностей для инди­видуального самовыражения. И в то же время их письма от­личались глубоким общественно-политическим звучанием. Своим содержанием они не были рассчитаны на положитель­ную реакцию чиновников, скорее, это было актом пропаган­ды нового правосознания, открытым заявлением о несогласии с официальной позицией. Подписантство становилось важной формой самовыражения оппозиционного движения.

Процесс показал, что власти все же отказались от бессуд­ных расправ, от приписывания шпионских намерений и т.д., а, следовательно, и от смертных приговоров. Процесс как бы оп­ределил «таксу» за инакомыслие: максимальный срок по статье 70 — 7 лет лагеря строгого режима и 5 лет ссылки. «Многих эта цена уже не останавливала», — напишет Л. Алексеева [65].

Вскоре в самиздате появилась «Белая книга», включавшая записи судебных заседаний, речи обвиняемых, отклики прес­сы и письма в защиту писателей. По сути этим документом и самиздат включился в правозащитное движение.

Таким образом, можно констатировать, что процесс над писателями и петиционная кампания в их защиту окончатель­но развели власть и инакомыслящую интеллигенцию, объек­тивно поставив ее в положение оппозиции.

Суд над Даниэлем и Синявским, к сожалению, стал не единственным фактом ужесточения режима. На смену «ре­нессансу» пришел, как тогда говорили, «репрессанс». Во вто­рой половине 60-х годов нескончаемой чередой потянулись политические процессы, в ходе которых зазвучали впервые новые ноты: теперь речь шла не о факте свершения деяния, а о праве на это деяние.

В официальной печати предпринималась попытка возвра­щения имени Сталина [66]. Отправлялись на полки кинолен­ты, в столы научные рукописи, общественно-политические и художественные произведения, посвященные антисоветской тематике.

Эти тревожные симптомы вызывали соответствующие про­тесты, как индивидуальные, так и коллективные. Многие пред­ставители творческой интеллигенции, бывшие узники сталин­ских лагерей еще верили в возможность конструктивного ди­алога с партийным руководством по вопросам политического курса. С начала 1966 года в адрес Президиума предстоящего XXIII съезда КПСС, в ЦК партии, в канцелярию Л.И. Бреж­нева поступило множество писем с предупреждением опасно­сти реабилитации Сталина.

Особое впечатление произвело быстро распространившееся письмо 25-и виднейших деятелей науки и культуры Л.И. Бреж­неву [67]. Среди подписавших это письмо было 13 академи­ков (в том числе впервые в «подписантство» включился ака­демик А.Д. Сахаров), известные режиссеры, артисты, худож­ники.

Высокой гражданственностью были проникнуты письма Лидии Чуковской (апрель 1966 г. — февраль 1968), Льва Ко­пелева (декабрь 1967), обращение А. Солженицына к четвер­тому съезду писателей (май 1967 г.), письмо в ЦК КПСС 43-х детей репрессированных в 30-е годы старых большевиков (сен­тябрь 1967 г.), письмо Роя Медведева и Петра Якира в жур­нале «Коммунист» о преступлениях Сталина и другие [68].

Но особенно большое количество подписей было поставлено под обращением к депутатам Верховного Совета, направлен­ным против Указа от 16.09.1966г. о включении в Уголовный Кодекс статей 190.1 и 190.3, предусматривавших наказание за «систематическое распространение в устной форме заведо­мо ложных измышлений, позорящих советский общественный и государственный строй, а равно изготовление или распространение в письменной, печатной или иной форме произведе­ний того же содержания и за организацию или активное уча­стие в групповых действиях, грубо нарушающих обществен­ный порядок или повлекших нарушение работы транспорта, государственных, общественных учреждений» [69]. Этот Указ ставил вне закона самиздат (до этого распространявшийся почти свободно) и любые гражданские акции, в том числе самые лояльные.

В ответ на попытки ресталинизации самиздат усилил рас­пространение материалов антисталинской направленности. Наибольшую известность получили в эти годы романы А. Сол­женицына «В круге первом» и «Раковый корпус», соответ­ствующие мемуары: «Это не должно повториться» С. Газаря­на, «Воспоминания» В. Олицкой, «Колымские рассказы» В. Ша­ламова. Особым потрясением стал роман-хроника Е. Гинзбург «Крутой маршрут».

Определенным катализатором развития правозащитного движения стал так называемый «процесс четырех» в начале 1968 года. Судебной расправе подверглись четыре активных самиздатчика: Юрий Галансков, Александр Гинзбург, Алек­сей Добровольский, Вера Лашкова, обвиненные в составле­нии и передаче на Запад «Белой книги» о процессе Синявско­го и Даниэля. 22 января состоялась демонстрация в защиту арестованных, организованная В.Буковским и В.Хаустовым. Во время процесса над «четверкой» у здания суда протестова­ло около 400 человек. В петиционной кампании в их защиту участвовало уже более 700 человек [70]. Любопытен соци­альный состав «подписантов», выявленный А. Амальриком: 45% составили ученые, 22% — деятели искусства, 9% — издатель­ские работники, учителя, врачи, 13% — техническая интел­лигенция» [71]. Эти данные подтверждали тенденцию форми­рования наиболее активной части правозащитников из эли­тарного слоя советской интеллигенции.

Среди писем в связи с «Процессом 4-х» особенно выделя­лось своим гражданским пафосом письмо Ларисы Богораз и Павла Литвинова, адресованное уже не только правительству, а «каждому, в ком жива совесть», и к мировой общественно­сти [72]. Правозащитники требовали повторного суда с при­сутствием международных наблюдателей. В той обстановке это был беспрецедентный шаг противостояния власти. Пись­мо вызвало большой резонанс и на Западе.

«Подписантская» кампания 1968 года не имела практичес­кого успеха: арестованные были осуждены, на демонстрантов и подписантов обрушились репрессии. Однако гражданская активность правозащитников в какой-то степени тормозила процесс свертывания демократизации, не позволяла открыто реанимировать сталинизм.

Летом 1968 года произошло событие, которое решитель­ным образом повлияло на характер правозащитного движе­ния и его целенаправленность. По решению партийного руко­водства советскими войсками было подавлено движение за демократические реформы в Чехословакии. Это повергло в шок ту часть интеллигенции, которая еще верила в возмож­ность открытого диалога с партийной элитой.

Накануне рядом заявлений и акций диссиденты пытались предотвратить трагический исход кризиса в Чехословакии. Еще 26 июля А. Марченко послал в «Правду» и «Руде право» (органы ЦК КПСС и ЦК КПЧ) открытое письмо с осуждением кампа­нии клеветы и угроз в адрес Чехословакии, а 29 июля он был арестован.

29 июля пятеро коммунистов: П. Григоренко, А. Костерин, В. Павлинчук, С. Писарев и И. Яхимович посетили посольство Чехословакии и передали послу письмо с осуждением советско­го давления на Чехословакию [72]. В ночь с 21 на 22 августа в Москве были разбросаны листовки с протестом против ок­купации Чехословакии.