Материал: Смагина С.М. Политические партии России в контексте ее истории

Подводя итог вышеизложенному, представляется возмож­ным определить «брежневщину» как кризисное состояние вла­сти, возникшее и развившееся в условиях разложения госу­дарственно-казарменного социализма в 70-е годы, проявив­шееся в разрастании партийно-государственных бюрократи­ческих структур, связанных клановыми, родственными и деловыми отношениями, подчинении функционирования то­талитарно-авторитарной системы их корпоративным интересам; распространении нравственной и социальной коррозии и утверждении «двойного политического сознания» в обществе.

Закономерными результатами брежневского правления ста­ли: отчуждение людей от реальной власти вследствие господ­ства партийно-государственной номенклатуры, снижение уров­ня жизни населения, губительное воздействие этого на созна­ние и нравственное здоровье народа; все более высокая цена статуса сверхдержавы, поддерживаемая с помощью соответ­ствующего уровня милитаризации экономики и силовой внеш­ней политики, экономическая сверхмонополия; обострение экономической ситуации.

Таким образом, в октябре 1964 года борьба за лидерство осуществилась в форме «кремлевского заговора», поскольку механизма смены власти не было. Предъявленные Н.С. Хру­щеву обвинения носили частный характер, не афишировались в средствах массовой информации. Власть перешла в руки новых лидеров, что привело к усилению партийной, государ­ственной, военной номенклатуры, ее разрастанию по верти­кали и горизонтали. Данная номенклатура целенаправленно проводила политику, смысл которой состоял в закреплении аппаратного подхода к сложнейшим социально-политическим и экономическим проблемам. А это означало, в известном смыс­ле, наступление политической «контрреформы» и усиление позиции традиционалистов.

В начале 80-х гг. объективная потребность в переходе к качественно новому этапу развития ощущалась все явствен­нее. Толчок к этому в соответствии с российской историчес­кой традицией должен был дать новый лидер. Еще при жизни одряхлевшего Л.И. Брежнева начался новый виток борьбы за власть, проходивший невидимо для большинства граждан, не­знакомых с хитросплетениями политических интриг. На фоне ухудшения состояния здоровья Брежнева встал вопрос: кто будет его преемником? Еще большую остроту он приобрел после смерти в январе 1982 года М.А. Суслова, бывшего главным идеологом и по существу вторым человеком в партии. На освободившее­ся место претендовали Ю.В. Андропов и К.У. Черненко. Но этот вопрос был решен только спустя три месяца. В мае 1982 года на пленуме ЦК КПСС с одобрения Л.И. Брежнева вто­рым секретарем ЦК был избран Ю.В. Андропов, бывший с 1967 г. шефом КГБ. Это означало, что, заняв вторую пози­цию в партийной иерархии, Андронов стал тем человеком, который получил возможность в будущем стать первым лицом в партии.

Позже события развивались именно в этом направлении. 10 ноября 1982 года во второй половине дня было передано сообщение о смерти Л.И. Брежнева. В четыре часа дня По­литбюро собралось в расширенном составе, присутствовали члены, кандидаты в члены Политбюро, некоторые члены ЦК, занимавшие важные посты, маршалы. Это собрание под пред­седательством В.В. Щербицкого без промедления избрало Ю.В. Андронова Генеральным секретарем. Его кандидатуру предложил маршал Д.Ф. Устинов. К.У, Черненко уже знал, что его главному стороннику Тихонову не удалось обеспечить большинство в поддержку его кандидатуры.

12 ноября состоялся пленум ЦК КПСС, который должен был официально избрать нового Генерального секретаря. Ан­дронов и его сторонники действовали быстро и решительно, чтобы избежать непредвиденных осложнений. А они могли быть, поскольку региональная партийная номенклатура была озабочена смещением коррумпированного первого секретаря краснодарского крайкома партии С.Ф. Медунова, которое было осуществлено с ведома Ю.В. Андропова. Из 470 членов и кан­дидатов в члены ЦК 170 составляли секретари ЦК компартий союзных республик, секретари обкомов. В случае их объеди­нения кандидатура Андропова могла бы не пройти. Но члены и кандидаты в члены ЦК приехали в Москву только Н нояб­ря, и, как считают многие авторы, им явно не хватило време­ни, чтобы объединить усилия и противостоять Андропову. Пленум ЦК КПСС начал работу утром 12 ноября. К.У. Чер­ненко было поручено предложить кандидатуру Андропова Ю.В. Во время работы пленума в течение трех часов центр Москвы был оцеплен войсками и милицией. Вопрос о власти решился быстро и без осложнений.

В ноябре 1982 года Ю.В. Андропов на сессии Верховного Совета СССР был назначен Председателем Президиума Вер­ховного Совета СССР, стал главой государства.

С его приходом к власти многие связывали большие на­дежды: о тогдашнем «фаворите», «человеке из КГБ» Андропо­ве отзывались весьма лестно. Некоторые даже считали, что отсутствие у Андропова опыта в планировании сельского хо­зяйства и промышленности может оказаться благом для эко­номики, доведенной до бедственного положения [36].

Реализация общественных ожиданий во многом зависела от теоретических представлений и политической позиции, а также методов работы нового лидера. Вместе с тем сложность и трагичность ситуации заключалась в том, что на ход собы­тий существенное влияние оказало состояние здоровья Андро­пова, страдавшего более 15 лет тяжелым заболеванием почек. Е.В. Чазов, длительное время лечивший Ю.В. Андропова, пи­сал о том, что Юрий Владимирович отчетливо понимал значение фактора здоровья. «...Вы должны сделать невозможное — поддержать мою работоспособность», — улыбаясь продолжил: «Сколько раз Вы от меня слышали эту фразу касательно пре­дыдущего Генерального секретаря, теперь и новый такой же. Незавидная у Вас участь» [37].

Идейно-теоретические взгляды Ю.В. Андропова не выходи­ли за рамки марксистско-ленинской парадигмы мышления. В его теоретической работе «Учение Карла Маркса и некоторые вопросы социалистического строительства в СССР» традицион­но обосновывалась историческая необходимость социализма и все его составляющие, как-то: общественная собственность на средства производства; особая система распределительных от­ношений; совершенствование «социалистической демократии» с одновременным «возрастанием» руководящей роли партии, которая «сама подаст пример демократической организацией всей своей деятельности». Безоговорочно положительно оцени­валась концепция «развитого социализма» и т. д. [38].

Полемизируя с идейными противниками, под которыми традиционно понимались антикоммунисты — советологи, ука­зывавшие на многие противоречия реального социализма, Ю.В. Андропов, казалось, был убежден в правильности из­бранного пути: «...Думать, что возможен какой-то другой ход развития, значит сворачивать с надежной, хотя иной раз и жесткой почвы реальности, порывать с азами марксистской диалектики...» [39].

Вместе с тем Ю.В. Андропов был информирован об истин­ном положении дел в стране, знал о проблемах, трудностях и пытался искать пути их преодоления. С приходом к власти он, казалось бы, получил широкие возможности для этого. Новый Генеральный секретарь выделил во внутриполитичес­ком курсе несколько приоритетных направлений.

Как всегда, началось с кадровых перестановок в высшем эшелоне власти; была сменена «команда»: секретарем ЦК КПСС стал Н.И. Рыжков; выдвинулся на более видное место в По­литбюро М.С. Горбачев; А.А. Громыко был назначен первым заместителем Председателя Совета Министров СССР; в эту группу входил и старый друг Ю.В. Андропова — министр обо­роны СССР маршал Д.Ф. Устинов; из Сибири был приглашен Е.К. Лигачев, которому в Секретариате ЦК КПСС была пору­чена работа с кадрами. Перемены в верхах коснулись и «бреж­невских кадров»: в конце 1982 года старый друг Л.И. Бреж­нева А.П. Кириленко был выведен из состава Политбюро; из состава Президиума Верховного Совета был выведен предсе­датель ВЦСПС Шибаев. Андронов действовал традиционно в соответствии со сложившимися принципами партийной «эти­ки»: «завоевывал» партийный аппарат.

Своеобразно для коммунистического лидера Юрий Влади­мирович объяснял «промахи» и «ошибки» в процессе такого «обновления» кадров: «При капитализме идет естественный отбор руководителей на основе конкурентной борьбы, если исключить относительно небольшой процент наследований крупного капитала. У нас же очень много субъективизма, оцен­ки даются по произносимым лозунгам и даже но политичес­кой демагогии. Если бы у нас на всех уровнях от колхоза до Совета Министров были умные, профессионально сильные, преданные конкретному делу руководители, мы бы уже давно шли в ногу по всем показателям со всеми передовыми страна­ми мира» [40].

Предпринял Андронов и попытку изменить стиль аппарат­ной работы, перенести центр тяжести на деловитость, компе­тентность, отойти от утвердившегося номенклатурного прин­ципа подбора кадров исключительно по личной преданности. Эти новые веяния испугали партийно-государственную номен­клатуру на местах.

Среди Широкой общественности нашло отклик стремле­ние нового руководителя приостановить рост коррупции и преступности. Борьба с коррупцией но тем временам велась жестко. Например, в Узбекистан была направлена группа следователей КГБ, которая занялась «делами» Рашидова (Первого секретаря ЦК КП Узбекистана) и его «приближен­ных», многие из которых были привлечены к уголовной от­ветственности.

Министр внутренних дел Щелоков был освобожден от за­нимаемой должности за взяточничество, а его заместитель Чурбанов — зять Брежнева — был не только снят с занимае­мой должности, но и осужден за взятки в особо крупных раз­мерах, и т.д.

Определенные усилия направлялись и на укрепление госу­дарственной, хозяйственной и трудовой дисциплины в обще­стве. Если основным лозунгом брежневских правителей было: «стабильность и никаких резких движений», то у бывшего шефа КГБ позиция была иной. Советские граждане с нескрывае­мым энтузиазмом следили за процессами над генералами и замминистрами, «взятыми» в рабочее время в саунах и на базах отдыха. Многим казалось, что подобное разоблачение начальников позволит пойти вперед семимильными шагами. Однако наивность и «верхов» и «низов» скоро стала очевид­ной. А кампания по наведению порядка дошла до того, что людей останавливали на улицах, в магазинах, в аэропортах, даже прерывали киносеансы, чтобы проверить, почему они находились в этих местах в рабочее время.

Пытался Андропов сосредоточить внимание своей команды и на поиске «новых» подходов в сфере экономики, будучи уверенным, что существовавший строй мог быть обновленно эффективным. В ЦК КПСС был создан экономический отдел, который должен был разработать программу выхода страны из кризиса. В 1983 году был принят ряд специальных поста­новлений: о соблюдении договорных обязательств по постав­кам продукции; о дополнительных мерах по расширению прав производственных объединений; по ускорению научно-техни­ческого прогресса и т.д. Но они не дали и не могли дать жела­емого эффекта не только потому, что «время Андропова» было очень коротким, но и потому, что были направлены на улуч­шение того, что требовало коренной реорганизации.

Принятые меры, казавшиеся многим «революционными», привели к определенному росту популярности Ю.В. Андропо­ва в массах. Кое-кто увидел в них начало желаемого процесса очищения. По он не был длительным и эффективным. Как и раньше, горожан отвлекали на сельскохозяйственные работы, срывались поставки комплектующих изделий для заводов, ре­монтных мастерских, не была изжита «штурмовщина» на про­изводстве; продолжались нарушения конституционных норм и прав человека.

Ю.В. Андронов руководил страной всего 15 месяцев. В ли­тературе, посвященной этому периоду, присутствует мысль о том, что если бы Андропов прожил дольше, то прогрессивные процессы, которые наблюдались при нем, привели бы к мо­дернизационным изменениям; допускалась даже возможность «бархатного» варианта, планового перехода системы в новое качество [41]. Одни авторы считали его «либеральным ре­форматором» [42]; другие высказывали противоположное мнение, отказывая в столь высоком ранге на том основании, что такой «подход реформирования» вполне устраивал партий­но-государственную номенклатуру, давая шанс на сохранение ее позиции [43]. Подобные мнения, в известном смысле про­тиворечившие друг другу, отражают противоречивость самой ситуации начала 80-х годов. Ю.В. Андропов, в течение мно­гих лет занимавший весьма ответственные посты в авторитар­но-бюрократической системе, а затем и увенчавший пирамиду ее иерархического построения, нес прошлое в свое настоя­щее. Этот политический лидер был вписан в эту эпоху, стре­мясь найти эффективные решения назревавших задач, но в рамках сложившейся системы. В этом трагизм и одновремен­но известный утопизм всех благих начинаний руководителей - «реформаторов»: сохранялась иллюзия относительно возмож­ности изменения партийного курса на более прогрессивный, хотя бы в заданных границах, а также на реальность частич­ной демократизации государственной системы. Андропов уло­вил назревшую необходимость модернизации традиционного общества, не случайно при его непосредственном участии в партийно-государственный аппарат «проникли» люди, осознав­шие необходимость хотя бы некоторого обновления полити­ческих приоритетов. По сути своих теоретических представ­лений и политических действий он был консерватором, но самым прогрессивным в «старой генерации» руководителей второй половины 60-х — начала 80-х гг. В феврале 1984 года новым Генеральным секретарем ЦК КПСС стал К.У. Чернен­ко, при котором все «вернулось» «на круги своя». Представи­тель «брежневской группы», он законсервировал на целый год до марта 1985 года «застой в стране».

Однако в целом двадцатилетний период, наряду с нега­тивными, породил некоторые важные позитивные измене­ния: происходил процесс урбанизации, сказывалось влияние научно-технической революции; социальные формы жизни ста­новились разнообразнее, зарождались общественные движе­ния— правозащитные, национальные, религиозные, экологи­ческие; возникали новые течения в культурной жизни — в театре, кино, литературе, изобразительном искусстве, а так­же новые формы отображения действительности вместо «со­циалистического реализма». В стране шли прогрессивные про­цессы, но они сильно деформировались правящей элитой и всей Системой, ставшей явным тормозом исторического про­гресса страны.

Таким образом, консервативный поворот середины 60-х годов подвел советский «государственный социализм» к зак­лючительной фазе кризиса в первой половине 80-х гг. Совет­ская правящая элита превратилась в самостоятельную поли­тическую силу, безраздельно властвовавшую, стоявшую над обществом, стремившуюся сохранить монополию на реальную власть. Не изменив характера социально-политической систе­мы, партийно-номенклатурная элита доказала неспособность к саморазвитию и обновлению. Такой социальный организм был обречен.

2. ДИССИДЕНТСКОЕ И ПРАВОЗАЩИТНОЕ ДВИЖЕНИЕ В 60-х — НАЧАЛЕ 80-х гг.

Одной из характерных черт политической жизни страны в указанные годы можно считать усилившееся противостояние между правящим режимом и общественными силами, проти­вившимися консервативному повороту. Данный процесс проходил вне официальных политических и общественных уч­реждений и порождал различной направленности неформаль­ные движения. Наиболее значительным, аккумулировавшем в себя весь советский неформалитет вплоть до середины 80-х годов, стало диссидентское движение.

Диссидентское движение — одно из наименее изученных явлений политической истории советской эпохи. Характер и динамика его очень сложны. Затрудняет уяснение его сути и то обстоятельство, что оно не подвергалось сколько-нибудь объективному анализу в период своего возникновения и само­развития.

В официальной прессе тех лет диссиденты — «отщепен­цы», «клеветники», «тунеядцы», «предатели» и т. д. В обще­стве они были практически в изоляции. Обыденное сознание советских людей в целом принимало официальную версию событий, в лучшем случае проявляло к ним полное равноду­шие. Даже в интеллигентских кругах их действия часто не получали одобрения.

Многие зарубежные политологи и общественные деятели также первоначально негативно оценивали диссидентство за односторонность, которая выражалась, по их мнению, в уто­пической попытке бороться за права человека в бесправном режиме («очередная глупость» российской интеллигенции).

Лишь с конца 80-х годов, с началом изменений советского строя — развитием гласности, демократизацией, ликвидацией идеологической монополии и т.д., проблема диссидентства стала одной из самых актуальных в практическом и научном пла­не. Официальная печать приоткрыла завесу над именами и событиями правозащитной деятельности, тем самым поста­вив вопрос о восстановлении справедливости в отношении незаконно репрессированных [44]. Массовый характер при­обрело издание мемуаров, дневников, писем самих правоза­щитников [45].

Однако публицистически-мемуарная литература делала акцент на описании советского ГУЛАГа, советского судопро­изводства, осуждении репрессий и т. д., все еще абстрагиру­ясь от более сложного вопроса: чем же в действительности было это движение, каковы его истоки, цели, какую роль оно сыграло в подготовке общества к переменам?

Начало научному осмыслению диссидентства положили сами участники этого движения, опубликовавшие в 70—80-е гг. на Западе ряд аналитических обобщающих работ [46]. В них были представлены с использованием большого количества документов основные этапы становления и развития дисси­дентского и правозащитного движения. Однако работы эти

оставались все еще малодоступными, в определенной степе­ни отражали субъективистский взгляд на движение изнутри, который далеко не всегда был адекватным его объективной роли.

В историко-научном плане и сегодня сделаны лишь первые шаги [47]. Но они позволяют сформулировать ряд дискусси­онных проблем.

Центральной и наиболее сложной из них является опреде­ление истоков и характера движения. Решение ее во многом упирается в неопределенность самих понятий «диссидент», «инакомыслящий», «оппозиционное», «общественно-политичес­кое» движение и другие.

Одни, например, Карр Э. [48], следуя дословному перево­ду с латинского «диссидент— инакомыслящий по отношению к господствующей вере, догме», усматривают глубинные кор­ни диссидентства и сводят его фактически к любому проявле­нию нонконформизма в обществе.

Другие (Березовский В., Кротов Н.) ограничивают дисси­дентство инакомыслием сугубо в условиях советского режима и главный теоретический исток его усматривают в концепци­ях российской интеллигенции, выдворенной в начале 20-х годов из страны.

Часть историков (Мейер М., Пивовар Е.) отводят этому явлению значительно более узкие временные рамки рассмат­ривая диссидентство как оформившуюся к середине 70-х го­дов оппозицию тоталитарно-авторитарному режиму [49].

В последнее время привлекает внимание новый подход, со­гласно которому диссидентство оценивается как результат раз­вития духовных традиций русской интеллигенции и одновре­менно как непосредственный продукт советской системы [50].

Большинство же бывших диссидентов, а также многие ис­торики зарождение диссидентского движения связывают с «от­тепелью» середины 50 — середины 60-х годов [51]. Именно «оттепель», стремительно ворвавшаяся в советское общество и сопровождаемая такими ошеломляющими явлениями, как осуждение культа личности Сталина, реабилитация репресси­рованных, ослабление цензуры, допущение гласности свобо­ды дискуссий и прочее, породила такое же стремительное из­менение общественного сознания и развитие совершенно но­вых нонконформистских его форм.

Еще более сложной проблемой является оценка характера диссидентского движения. В мемуарах, интервью и аналити­ческих работах его бывшие участники, как правило, подчер­кивают аполитичный и более того — неоппозиционный ха­рактер своей деятельности. Диссидентство, но их мнению, скорее было нравственной позицией и независимым поведе­нием — свободой явочным порядком части интеллигенции, чем общественно-политическим движением.

Вслед за ними и некоторые историки отрицают обществен­но-политический характер диссидентства на том основании, что оно не имело формальной структуры, выработанных и пропагандируемых политических программ, целей и, наконец, сколько-нибудь значительной социальной базы.

Однако представляются несостоятельными попытки опре­деления характера общественного движения только наличием или отсутствием внешних признаков его политической орга­низации: формальными структурами, программами и т. д. И вряд ли характер движения можно в полной мере оценивать лишь на основе его самоопределения. Субъективное восприя­тие мотивов и смысла своей деятельности часто неадекватно действительным объективным ее функциям. На это противо­речие обратила внимание Л. Алексеева, в целом также отри­цавшая общественно-политическую направленность деятель­ности правозащитников. Но наряду с тем, подчеркнула она, «...отказ от коллективистского подхода означал отрицание ос­нов официальной идеологии. Требование соблюдения закон­ности в советских условиях являлось революционным, так как это, по существу, требование к советскому государству пере­стать быть тоталитарным. То есть, изменение строя» [52]. Именно так и квалифицировали советские официальные органы действия правозащитников, упекая их в тюрьмы и ссылки за посягательства на систему.

Итак, каковы же в действительности роль и место дисси­дентов и правозащитников в политической истории советской эпохи, а также смысл и значение их деятельности?

Термин «диссидент» (в оценках инакомыслящих в СССР) впервые был употреблен на Западе в 70-е годы. Вскоре им стали широко пользоваться советские органы, официальная печать, возможно по той причине, что «диссидент» точнее от­вечал статьям 58, 64, 70 УК РСФСР (антисоветская пропа­ганда, клевета на строй, предательство и пр.), чем «правоза­щитник». Сами участники движения отрицательно относились к зарубежному термину «диссидент». Сначала они называли свое движение «демократическим», затем «либеральным» и, наконец, «правозащитным». А.Д.Сахаров объяснял смену на­званий постоянным стремлением дистанцироваться от поли­тического характера деятельности. Представляется, что три самоопределения объективно отражают еще и внутреннюю идейную эволюцию этого движения: от десталинизации и де­мократизации общества к эволюционной либерализации строя и, наконец, защите прав человека как основе демократичес­кой трансформации режима.