Материал: Смагина С.М. Политические партии России в контексте ее истории

Политические партии России в контексте ее истории:

учеб, пособ. / Коллектив авторов. Рук. авт. коллект.. Смагина С.М. Ростов-на-Дону; Феникс; 1998. — 512 с.

ВВЕДЕНИЕ

Формирование политических партий, общественных дви­жений и организаций в России не могло не иметь определен­ных особенностей. Они связаны со своеобразием всего исто­рического развития страны, этой и сегодня не разгаданной до конца загадкой. Не потому ли так часто звучат тютчевские строки: «Умом Россию не понять, аршином общим не изме­рить». И все же в сложном и противоречивом процессе логи­ческого познания России нельзя не увидеть серьезных сдви­гов, особенно в последнее время, В нем можно выделить две существенные подвижки. Ключевыми для советской истори­ографии были указания на особую революционность освобо­дительного движения в России, а также зрелость предпосылок для социалистической революции.

Заслуга представителей «нового направления», сформиро­вавшегося в конце 50-х — начале 60-х годов, К.Н. Тарнов­ского, П.В. Волобуева, заключалась в создании концепции осо­бого типа капиталистической эволюции в России. Наша стра­на, по их мнению, принадлежала к так называемому «второму эшелону» мирового капитализма. В отличие от преимуществен­но эволюционного, органичного, медленного вызревания бур­жуазного уклада в странах «первого эшелона» (Англии, Фран­ции, США, Германии — последняя не единодушно отнесена к данной категории), капитализм «второго эшелона» (Россия, Япония, Индия) является «догоняющим», развивается фор­сированно, т. е. в более сжатые строки. Значительную роль в определении характера этого капитализма играют внешние импульсы, т. е. влияние уже довольно зрелого к тому време­ни капитализма «первого эшелона». Методологическое зна­чение данной концепции заключалось в том, что особенности исторического развития России в XIX—XX веках связывались не столько с уровнем развитости капиталистических отноше­ний, сколько с их характером, типом, своеобразием. Она создавала основу для отхода от примитивных представлений о специфике отечественной общественной эволюции, более уг­лубленной разработки проблем ее экономического, социаль­ного, политического, духовного развития. Данная концепция, упрочив сегодня свои позиции, явилась, в частности, и осно­вой для определения особенностей складывания российской многопартийности. Именно с особым типом капиталистичес­кой эволюции России связывают авторы одного из первых в стране обобщающих трудов, посвященных истории полити­ческих партий, специфики их формирования. Мы полагаем, что они достаточно сгруппировали их, обратив внимание на:

а) более позднее по сравнению с Западной Европой вызрева­ние предпосылок и условий создания политических партий;

б) богатую палитру политических течений, движений, партий;

в) иной порядок оформления политической структуры, на­чавшегося с создания пролетарских партий и завершившегося созданием либеральных партий [1].

Вместе с тем, серьезные сдвиги в исторической науке, по­явление новых концепций значительно расширяют основу для интерпретации (переосмысления) политической истории Рос­сии в целом. Становится все более очевидным, что особенно­сти формирования политической системы России нельзя объяс­нить только типом капиталистической эволюции. Необходимо брать во внимание целый комплекс специфических характе­ристик общественного развития России в пореформенный пе­риод, т. е. с 1861 года.

Во-первых, это характер социально-экономического раз­вития России, который нельзя однозначно определить как капиталистический. С одной стороны, бесспорно наличие ка­питалистического уклада. И более того, получив мощный им­пульс благодаря реформам 60—70-х годов [2], он стал самой динамичной составной частью российской экономики. Именно на этой динамике, темпах развития капиталистических отно­шений делали акцент как официозные советские историки, так и во многом отдавали дань этой традиции представители «нового направления». Между тем, система аргументации пос­ледних и, прежде всего, К.Н. Тарновского, отражает и дру­гую характеристику развития страны в XIX—XX веках, а именно: необходимость учета многоукладности экономики, т. е. переплетения докапиталистических, раннекапиталисти­ческих и развитых капиталистических отношений. Это было во многом следствием иного, чем в классических капиталис­тических странах, порядка формирования капитализма: промышленный переворот предшествовал аграрному, железно­дорожный «бум» — промышленному перевороту; промышлен­ный капитализм во многих отраслях «проскочил» ремесленную и мануфактурную стадии, приняв сразу форму крупно­го фабричного производства. Однако одной фиксации мно­гоукладного характера экономики недостаточно. Важнее об­ратить внимание на переплетение и взаимовлияние различ­ных социально-экономических укладов друг на друга. Но и это достаточно внешняя, механическая характеристика. Глав­ным является характер этого взаимодействия укладов. Быс­тро развивающийся на «островках» экономики капитализм не столько стимулировал складывание более прогрессивного способа производства в масштабе страны, сколько консерви­ровал архаические, феодальные и дофеодальные производ­ственные отношения.

Таким образом, насколько очевидно наличие капиталисти­ческих отношений в России, настолько же спорным является вопрос о мере развития товарно-денежных отношений, а так­же о том, что же было, в конце концов, равнодействующей социально-экономического развития России на рубеже XIX— XX веков. Различные оценки располагаются в широком диа­пазоне, крайними полюсами которого являются, с одной сто­роны, признание России вполне развитой капиталистической страной, с другой — отказ считать сколько-нибудь значитель­ным влияние капитализма на российское общество, которое при таком подходе воспринималось как непотревоженный ар­хаический гигант. По авторитетному мнению Александра Ахиезера, общество в России до сих пор, т. е. почти столетие спустя, остается докапиталистическим [3]. Можно спорить с этим, видимо излишне категорическим определением. Бесспор­но сегодня другое, а именно: историю образования политичес­ких партий в России невозможно понять с высокой степенью корректности, если связывать её только с капиталистически­ми отношениями. Общественные движения и политические организации формировались в обстановке необычайно пест­рой, многоукладной экономики, сложнейшего взаимовлияния различных типов хозяйств друг на друга. И хотя именно ка­питализм дал решающий импульс для формирования полити­ческих партий, пожалуй, не капиталистический способ произ­водства, а весь преимущественно архаический, причудливым образом переплетенный с новейшими явлениями экономичес­кий строй России влиял на указанный процесс.

Органически связана с вышеуказанной вторая характер­ная черта исторического развития нашей страны на рубеже XIX—XX веков: пестрота и нестабильность социальной струк­туры общества, сё переходный и маргинальный характер. В научной и учебной литературе последних лет описываются социальные страты российского общества, удачно выявляются их специфические характеристики [4]. Это облегчает нашу задачу и позволяет обратить внимание лишь на наиболее су­щественные из них. Россия в начале двадцатого века остава­лась крестьянской страной. По данным на 1913 год, в деревне проживало 90% населения страны [5]. Капиталистические отношения, проникая и в аграрный сектор экономики, влекли за собой социальную, имущественную дифференциацию кре­стьянства, формирование зажиточной, ориентированной на элементы рыночной экономики, части крестьянства. Однако все эти явления лишь в некоторой, довольно незначительной степени определяли образ жизни, психологию российских кре­стьян. Пожалуй, главным в их социальном поведении было тяготение к общине как наиболее удобной форме сельскохо­зяйственного производства и общественной жизни, и сла­бость частнособственнического начала, вызванная отсутствием сколько-нибудь значительного собственного исторического опыта. Во всяком случае, в начале XX века российское кре­стьянство больше оставалось социальной стратой феодально­го общества, удерживавшим значительные архаичные, родо­вые характеристики, нежели частью капиталистического об­щества.

Все более заметную роль во всех сферах жизни страны на рубеже XIX—XX веков стал играть рабочий класс. Его коли­чественный рост, бурный выход на арену общественной дея­тельности стали главной особенностью российской действи­тельности в последние два десятилетия прошлого века. По переписи 1897 года пролетариев насчитывалось 22 млн. или 18% населения. Гораздо сложнее дать однозначное определе­ние качественным параметрам. С одной стороны, бесспорно, что по «российским меркам» это был самый активный, ранее других проявивший свою готовность и способность к откры­той экономической и политической борьбе, социальный слой. В этом отношении российский пролетариат опережал отече­ственную буржуазию. Одновременно, крайне необходимо от­давать отчет в том, что этот, быстро формировавшийся, дея­тельный слой был весьма далек от «классического» западноев­ропейского рабочего класса, не обладая ни его организован­ностью, ни политической сознательностью и культурой, В значительной своей части российские рабочие были люмпена-ми, вчерашними крестьянами, сохранившими связь с землей, работавшими на мелких и кустарных предприятиях. Даже на­кануне первой мировой войны потомственные пролетарии (а таковыми считались уже рабочие во 2-м поколении, о 3—4-х генерациях пролетариев говорить не приходилось) составля­ли 40% всех рабочих [7]. Таким образом, значительная часть российских рабочих не имела определенного социального ста­туса. В научной литературе такие социальные слои квалифи­цируются как маргинальные. Они были полукрестьянами, полурабочими в своем бытовом поведении и производствен­ной деятельности; готовность к активным политическим дей­ствиям сочеталась с люмпенским, примитивным уровнем по­литического сознания.

Социальной опорой самодержавия были помещики и сфор­мировавшийся на их основе слой высшей бюрократии. Они были самым свободным сословием в России, обладали наи­большими привилегиями. Пожалуй, их наиболее характерной чертой было тяготение к традиционным формам хозяйствова­ния и, соответственно, отторжение элементов нового эконо­мического уклада и политическая поддержка самодержавия.

Российская буржуазия на рубеже веков представляла со­бой немногочисленную, но довольно быстро растущую соци­альную группу. Особенности капиталистической эволюции в нашей стране не могли не наложить соответствующего отпе­чатка на политическое поведение отечественных предприни­мателей. Для получения прибыли они активно использовали архаичные экономические формы, консервируя их. По мне­нию К.Н. Тарновского, преобладающим типом был так назы­ваемый «октябрьский» капитал.

Далеко не однозначным был и политический облик отече­ственной буржуазии. С одной стороны, ничто не могло оста­новить закономерный процесс ее самосознания, политическо­го самоопределения. С другой, этот процесс протекал в Рос­сии во многом иначе, чем аналогичный в западноевропейских странах. Российская буржуазия позднее вступила на арену политической деятельности, чем сопряженный с ней способом производства пролетариат, и почти всегда уступала ему в ак­тивности и организованности. Такое политическое поведение во многом определялось отношением к самодержавию. На протяжении десятилетий монопольной была оценка отечествен­ной буржуазии как исключительно реакционной обществен­ной силы, как абсолютной социальной опоры самодержавия наряду с помещиками. Сегодня очевидно, что это крайность, обусловленная в конечном итоге политической конъюнктурой, своеобразным идеологическим заказом со стороны правившей партии. Но отойти от этой крайности следует, на наш взгляд, не выплескивая вместе с водой ребенка, т. е. не к противопо­ложной крайности, а найти более истинную, умеренную пози­цию. Суть её в освещении новейшей литературой видится в том, что самодержавие, «насаждая» капитализм, проводя про­текционистскую политику в отношении к местному предпринимательству и буржуазии, действительно имело не мало об­щих интересов. Поэтому естественно, что последняя и не мог­ла быть в России столь же радикальной, как западная во вре­мена классических буржуазных революций.

Практически все историки и философы единодушно отме­чают слабость, немногочисленность средних слоев, т. е. тор­говцев, владельцев мелких предприятий в городе и деревне, так называемых «середняков». Общепризнанно, что именно эти слои являются социальной основой для медиационной или срединной, т. е. тяготеющей к умеренности и центризму, по­литической линии.

Таким образом, российское общество на рубеже XIX—XX ве­ков характеризовалось разнородностью и неустойчивостью социальной структуры, переходным состоянием или архаич­ностью ведущих социальных страт, специфическим порядком формирования новых социальных групп, слабостью средних слоев. Данные особенности социальной структуры оказали существенное влияние на формирование и облик российских политических партий.

Однако подчеркнем, что эта зависимость не была автома­тической, а носила сложный характер, уже хотя бы потому, что специфику социальных отношений можно рассматривать как один из факторов складывания политической системы.

Другим, не менее, а может ещё более значительным фак­тором была специфика государства российского, его места и роли. Одна из ключевых особенностей заключалась в той гро­мадной роли, которую выполняло здесь государство в разви­тии этноса. В западноевропейских странах государство посте­пенно вырастало из общества, т. е. процесс шел снизу вверх. В России же главным организатором общества выступало го­сударство. Оно создавало общественные слои; исторический вектор имел, таким образом, другое направление — сверху вниз. «Русское государство всемогущее, вездесущее и всеведу­щее, всюду имеет глаза, везде имеет руки; оно берет на себя наблюдение за каждым шагом жизни подданного, оно опекает его, как несовершеннолетнего, от всяких посягательств на его мысль, на его совесть, даже на его карман и его излишнюю доверчивость» [8], — так писал в середине 90-х гг. прошлого века будущий лидер либералов П.Н. Милюков.

И вместе с тем, государство российское было слабым... Его «коэффициент полезного действия» был и остается до сих нор чрезвычайно низким: за тысячу лет оно не могло создать ста­бильного общества, и само по крайней мере четырежды за время существования разрушалось до основания [9]: падение Киевской Руси, «смутное» время, 1917 год и 1991 год. Казалось бы, это противоречит тезису об особой мощи и силе госу­дарства в России. Но дело в том, что его сила чаще всего проявлялась в карательных функциях, в попытках поднять народ на борьбу с внешним врагом, но оно оказывалось не дееспособным всякий раз, когда речь шла о решении глобаль­ных, позитивных, творческих задачах, об умении стимулиро­вать деятельность общественных сил.

Итак, слабое, несовершенное государство, но оно един­ственный интегратор и организатор российского общества, альтернативы которому практически не было.

Эта противоречивая сущность российского государства осо­бенно рельефно обозначилась в тот исторический момент, ко­торый можно назвать утробным периодом отечественных по­литических партий. Ведь до самого начала Второй революции сохранялась возможность модернизировать Россию относитель­но мирным способом. Вообще, шансы для эволюционного пре­образования политической и социально-экономической систе­мы в истории нашей страны можно сравнить с русской мат­решкой, состоящей из вложенных друг в друга куколок. Каж­дая последующая матрешка меньше предыдущей. Пожалуй, самые большие «матрешки» приходятся на первую половину XIX века, на послеекатерининский период, время Александра I и Александра Н. Потом шансы стали быстро убывать, но со­хранялись: к рубежу XIX—XX веков осталась последняя са­мая маленькая «матрешка». Самодержавие времен Александ­ра III и Николая II не использовало эту возможность, оказа­лось крайне не гибким, неспособным реагировать на назрев­шие потребности общественного развития. Трудно представить себе, что едва ли не ведущим в арсенале «воспитательных» средств этого государства, еще в начале XX века, было теле­сное наказание. Полицейские власти особенно широко пользо­вались ими при взыскании недоимок. «Осенью самое обык­новенное явление — появление в деревне станового, стар­шины и волостного суда. Драть без волостного суда нельзя, нужно, чтобы постановление о телесном наказании было сде­лано волостными судьями, — и вот становой таскает за со­бой суд на обывательских... Суд постановляет решения тут же, на улице, словесно. ...Врываются в село три тройки с колокольчиками, со старшиной, писарем и судьями. Начина­ется ругань, слышатся крики: «Розог!», «Деньги подавай, каналья!», «Я тебе поговорю, замажу рот» [10]. Огласку получило дело исправника Иванова, до смерти засекшего недоимщика [11]. Нередки были случаи, когда крестьяне, получив повестку о наказании сечением, оканчивали жизнь самоубийством.

Телесные наказания были отменены лишь в августе 1904 года императорским указом, изданным по случаю рождения долгожданного сына, наследника престола. Ведущие газеты мира в связи с этим задавали вопрос: «Что было бы с Россией, если бы и пятый ребенок в царской семье был девочкой?».

Самодержавие не способствовало, а наоборот препятство­вало образованию политических организаций в России, тем самым буквально вынуждая их становиться резко оппозици­онными правительственным силам. Позднее Петр Струве на­зовет это «отщепенством» [12]. Но в то же время идеологи ведущих политических течений в России были государствен­никами, т. е. именно государство считали главным орудием реформирования исторического развития народа. При этом вопрос о характере государственной власти и способах её ис­пользования решался, конечно, различно.

На формирование политических партий, их облик не мог­ли не оказать влияние коренные особенности социокультур­ного развития страны, главной из которых является глубокий раскол российского общества. Под расколом понимают особое состояние социальной структуры, характеризующееся пони­женной способностью обеспечивать общественную гармонию (или гармоничный консенсус, т. е. гражданское общество), крайней противоречивостью исторического развития. Обще­ство, пораженное расколом, характеризуется общей социаль­ной неустойчивостью, разрывом связей внутри общества, между обществом и государством, между духовной элитой и наро­дом, между правящей и духовной элитой, внутри личности, высоким уровнем дезорганизации [13].

Раскол проникает в каждую клеточку культуры, социальных отношений, отрывает производство от потребления, куплю от продажи, врача от больного, работника от рабочего места, науку от образования, отрасли и ведомства друг от друга. Одним из его проявлений являются всевозможные массовые фобии, попытки избиения оборотней, террор, терроризм, погромы, вообще, крайняя нетерпимость расколотого общества.

Элементы раскола проявляются во всяком обществе, в осо­бенности при возникновении государства. В России для этого создались особенно благоприятные условия (варяжская госу­дарственность, стремление внедрить византийскую культуру, негативное отношение к торговле, антигосударственный ха­рактер массового сознания). Свою завершенную форму рас­кол российского общества принял в результате реформатор­ской деятельности Петра I, когда новшества, инновации ста­ли отчетливо локализоваться в определенной части общества, его духовной элите, и одновременно вызывать активное отторжение другой его частью. Сложился заколдованный круг. Всякая попытка одной части общества идти по пути прогресса рассматривается другой частью как негативная ценность [14].

XIX век в России был веком быстрого роста интеллиген­ции, расцвета её деятельности, наращивания элементов либе­ральной цивилизации. Либеральная цивилизация — одна из основных форм цивилизации человечества, основанная на ценностях развития и прогресса, превращении диалога в ос­новополагающий принцип социальной жизни, преобладания творчества, медиации, точек роста и развития. Для либераль­ной цивилизации характерен постоянный поток новшеств, изменений, динамичный образ жизни. Она нацелена на воз­растающее значение личности. В России одновременно усили­вается и раскол общества, достигший к началу XX века, по­жалуй, своего апогея. Сама духовная элита была расколота (на западников и славянофилов, вначале в их классической, а затем в превращенных формах, например, так называемые «народники» и «марксисты»). Главное же заключалось в том, что катастрофический характер принимал раскол между ин­теллектуальной элитой, носительницей либеральных ценнос­тей, и основной массой населения, жившей по законам тради­ционной цивилизации. Традиционная цивилизация — одна из форм цивилизаций, основанная на ценностях неизменности человеческих отношений, на их безусловном приоритете пе­ред повышением эффективности деятельности, на идеализа­ции прошлого, на монологе как определяющей форме мышле­ния и жизни. Для традиционной цивилизации характерно со­стояние, требующее минимизации новшеств, как и типична личность, страшащаяся отпадения от целого, а также массо­вое, идущее из глубины веков стремление к уравнительности. Однако в традиционной цивилизации одновременно может иметь место развитие личности, ее превращение в реального свободного субъекта, способного изменяться и изменять об­щество. Этот процесс, если он не оказывается подавленным, приводит в конечном итоге к победе либеральной цивилиза­ции. Великая русская литература чутко отреагировала на это трагическое противоречие.

На наш взгляд, раскол российского общества оказал серьез­ное влияние на политическую физиономию и поведение фор­мирующихся российских партий, обусловив их повышенную политическую нетерпимость, конфронтационность, мизерную способность к компромиссам, если не почти абсолютное сё отсутствие, склонность целого ряда ведущих партий к край­ним, вплоть до экстремистских, методам деятельности. Отсю­да и их тяга на ранних этапах формирования к марксизму.

Таким образом, образование и параметры деятельности рос­сийских политических партий обладали значительным своеоб­разием, во многом обусловленным спецификой всего истори­ческого развития России. Важнейшими из них являлись сле­дующие:

— низкая политическая культура с архаическими оттенка­ми неизбежно накладывала отпечаток на характер деятельно­сти формирующихся политических партий, она была той пи­тательной средой, которая обусловила весьма заметный налет иллюзорности и утопичности в их программах и во всем поли­тическом поведении; одним из главных проявлений этой ил­люзорности был социализм как марксистского, так и немарк­систского толка;

— неоднородность, крайняя неустойчивость и специфичес­кий порядок возникновения новых социальных групп «повин­ны» в пестроте, множественности, ином порядке возникнове­ния ведущих партий капиталистического общества (вначале пролетариата, затем буржуазии). Ещё более важным было отсутствие у российских партий определенной и устойчивой социальной базы. Это позволяет говорить о том, что они в меньшей мере были элементами социальной сферы, и в срав­нительно большей — духовной жизни, возникая прежде всего на базе того или иного комплекса идей;

— основная масса партий возникла как оппозиционная. Более того, их предыстория и первые этапы были вынужден­но нелегальными: российское государство и в начале XX века крайне негативно относилось к самому факту существования политических организаций, хотя бы и в карликовых масшта­бах. Вместе с тем, практически все политические силы видели в государстве едва ли не самое важное орудие модернизации российского общества, естественно, при значительных разли­чиях в определении характера и способов использования госу­дарственной машины;

— политическое поведение (политическая тактика) мно­гих партий отличалась нетерпимостью, неспособностью к ком­промиссам, склонностью к политическому радикализму и эк­стремизму.

В данном учебном пособии авторы сосредоточили внима­ние на узловых проблемах истории российских партий, счита­ясь с вышеперечисленными особенностями их формирования и исходя из определенных методологических положений.