К экстремистским проявлениям в деятельности неформалов в частности были отнесены: «попытки подвергнуть сомнению руководящую роль КПСС в советском обществе; стремление превратить некоторые самодеятельные объединения в независимый орган социального контроля над партией и государством... проведение митингов и манифестаций вопреки решениям органов власти» [5]. Если учесть, что большинство неформальных объединений были созданы из нежелания мириться с руководящей ролью партии и стремились к легализации, то в экстремизме можно было обвинить всё неформальное движение. Как уже не раз случалось в истории нашей страны, ожидания интеллигенции превосходили способность власти к их удовлетворению. Прежде всего, это касалось сферы идеологии. Лидерам неформалов была дана «убийственная», по тем временам, характеристика «вождей духовной партизанщины и идеологического подполья» [6].
В соответствии с установками центрального руководства тактика местных властей в отношении неформалов в 1987— 1990 гг. заключалась в разделении их клубов и групп на «позитивные» (лояльные КПСС) и «негативные» (нелояльные) и, соответственно, в поддержке или препятствовании их деятельности.
В неформальном движении действительно присутствовали эти потоки. На Дону в первой половине 1988 года их представляли, соответственно, клубы «Гражданин» (г. Таганрог) и «Защита» (г. Ростов-на-Дону).
Созданный как дискуссионный клуб студентов и преподавателей таганрогских вузов, «Гражданин» претендовал на роль союзника центрального политического руководства страны в борьбе против бюрократического сопротивления реформам. Задача поддержки перестройки оставалась лейтмотивом деятельности клуба на протяжении всего 1988 года, а в его Уставе была обозначена лишь общая идейная направленность — ориентация на демократизацию общественного строя на принципах народовластия и социалистического самоуправления [7]. И первое время деятельность клуба соответствовала заявленной: обсуждались вопросы совершенствования избирательной системы и развития социальной активности, акцентировалось внимание на проблеме «слабости» Советов и необходимости возвращения им реальных властных полномочий, присвоенных органами КПСС. Дискуссии не имели антикоммунистической подоплеки — более трети участников клуба были членами КПСС, которые считали, то только так партия избавится от бюрократизма.
Политическая лояльность приветствовалась местным партийным руководством, и клубу удалось легализоваться в качестве общественной организации. Но «роман» с властью был недолгим. После XIX Всесоюзной конференции КПСС (лето 1988 года) с началом кампании критики тоталитаризма, попыток радикализации политических и экономических реформ, «революции гласности» в средствах массовой информации лидеры клуба осознали необходимость поиска новых форм и методов деятельности. Для самодеятельного общественно-политического движения в его «неформальном» виде оказались исчерпанными возможности клубно-кружковой работы, достаточные для самовыражения, но не для серьезной политической деятельности. «Стало ясно, что те группы, которые не хотели оказаться в хвосте событий, должны были отойти от кружка и клуба как исключительной формы организаторской и пропагандистской работы, задуматься над необходимостью формализации управленческого и в целом организационного аспектов работы, другими словами, попытаться преодолеть собственный «неформалоцентризм» [8] Однако, если столичные неформалы к этому времени приобрели определенный опыт разработки идеологических установок и идейно-политической самоидентификации, то ростовские группы оказались менее подготовлены. Они смогли преодолеть «неформалоцентризм», но не в идеологии, а больше в практической деятельности, где уже имели некоторый опыт «негативные» неформальные объединения, к которым во второй половине 1988—начале 1989 гг. перешло лидерство в движении.
На Дону такую роль выполнила группа «Защита», которая оформилась весной-летом 1988 года на базе правозащитного кружка, объединившего людей поколения «оттепели», в той или иной степени пострадавших от произвола партийно-государственной системы. Обостренное чувство справедливости стало основной мотивацией к участию в «неформальном» движении. По словам одного из создателей группы, её участники «не были ни коммунистами, ни антикоммунистами, они были правдоискателями — и не филистерами, а практиками... которые знали, что силу можно сломать только силой, а партийно-бюрократическая система была гнилым деревом, которое достаточно было толкнуть, чтобы свалить». Появление группы было обусловлено как импульсами «сверху» — политикой гласности и перестройки, — так и возможностями сложившейся ситуации, когда «не были уверены в своем положении ни новоявленные диссиденты, ни местные власти... Ненаказуемость действий вдохновляла...» [9].
С осени 1988 года «Защита» играла в Ростове ту же роль, что и партия В. Новодворской («Демократический союз» — ДС) в столице — роль нарушителя спокойствия властей и катализатора политической инициативы. Несанкционированные акции: митинги, пикеты, сходки, действия, призванные пробудить общественное сознание, вызвали волну критических публикаций в печати и косвенно способствовали активизации неформального движения и его консолидации вокруг «настоящих демократов». «Настоящие демократы» имели имидж бунтарей-правдолюбцев, который, по признанию Б.Н. Ельцина, держался на лозунгах социальной справедливости и скандальной «рекламе» в средствах массовой информации [10].
«Демократ» еще не был противником «коммуниста», но в общественном сознании он уже олицетворял собой политическую альтернативу, возможность выбора. Причем для большинства советских людей выбор не имел идеологического значения, а определялся отношением к проблемам номенклатурных привилегий, товарного голода, защиты экологии и т.п.
Ритм политической активности неформалов как на всероссийском, так и на региональном уровне, определяла динамика преобразований. Как заметил М. Малютин, «периодичность пульсаций политической активности неформалов подчинялась как сезонным ритмам (весна-осень — расцвет, зима-лето — спад), так и политическим («вызов — ответ» — реакция на конкретное событие и выход на качественно новый уровень развития)» [11].
Первым шагом к реформе политической системы страны стада XIX Всесоюзная партийная конференция, а дальше был намечен четкий график: зима — весна 1989 года — кампания по выборам народных депутатов СССР; осень того же года — выборы в местные Советы и, наконец, выборы в Верховный Совет РСФСР весной 1990 года. Клубы искали возможность легализации, но при этом не желали поступиться своей идейно-политической независимостью и «оппозиционностью». Выборы в Советы, проводившиеся по новым правилам (на альтернативной основе, возможности свободного выдвижения кандидатов и общественного контроля за ходом голосования), дали неформалам такой шанс. Однако его смогли использовать лишь столичные организации. Провинциальные объединения оказались не готовы к легальной политической борьбе. Сказались их организационная немощь и малочисленность, отсутствие необходимого опыта, недостаток популярных лидеров и материальных ресурсов, скандальная репутация. Проявился и знаменитый «провинциальный консерватизм». Отсутствие конструктивного начала в деятельности неформалов не способствовало привлечению интеллектуалов и прагматиков, в движении явно доминировали оппозиционеры-романтики, неспособные к регулярной политической работе.
В итоге, неформалы ограничились решением задачи обеспечения «демократического характера выборов» и поддержки отдельных кандидатов. Вместе с тем, участие в избирательном процессе способствовало установлению прочных связей между организациями и усилению центростремительных тенденций в движении. Большую популярность среди неформалов приобрела идея «народного фронта». К октябрю 1989 года народные фронты существовали в 53-х городах России [12]. Это была не просто удачная форма объединения сил в организационную структуру с широкими функциональными возможностями и звучным названием. Немаловажным было и наличие идейно-теоретической базы в виде программных документов столичных фронтов. Неформальное движение в своем структурировании воспроизводило традиции российской политической жизни: инициатива «снизу» освещалась идеями «сверху». Столичные организации превратились в мозговой центр движения, практически приняли на себя выполнение штабных функций, включая разработку проектов программных документов. Так, общедемократический характер программы Московского народного фронта (МНФ) (см. 10 главу настоящего пособия) был приемлем для широкого спектра организаций и во многом отвечал интересам значительной части населения. Практика заимствования, проявившаяся в программотворчестве провинциальных неформалов, не распространилась на их организационную деятельность. В отличие от столичных фронтов, оформлявшихся в качестве единых организаций, региональные, как правило, заявляли о себе как «общественно-политические движения» [13]. Это объяснялось принципиально разной мотивацией образования народных фронтов в центре и регионах. Если МНФ появился в результате слияния неформальных групп с целью создания сильной протопартийной организации, то формирование региональных народных фронтов скорее носило характер «консолидации ради выживания».
Создание региональных народных фронтов (ДНФ) объективно явилось итогом идейно-политической эволюции неформальных объединений в 1988—1989 гг., но решающим фактором, обусловившим это событие, стало ужесточение конфликта с местными властями. Последние не хотели признавать неформальные организации в качестве политических субъектов и тем более регистрировать их. Стала вполне реальной угроза подавления новоявленной «оппозиции» [13]. И неформалы поспешили с объединением. Митинги, на которых провозглашалось создание фронтов подчас разгонялись милицией, что сразу прояснило отношение властей к новым структурам и было равнозначно объявлению войны, в которой не могло быть победителя.
В народные фронты объединились социал-демократы и «зеленые», правозащитники и антисталинисты. Большинство из них вовсе не стремились к партийности и были вполне удовлетворены движенческой организацией с координационными функциями. Содержание их программных документов, а таковые имелись далеко не у всех групп, представляло собой набор требований «восстановления принципов народовластия», социальной справедливости, демократизации, соблюдения прав человека и т. д. При сочетании социалистических и либеральных идей в этих документах явно просматривается доминирование задач демократизации общественной жизни. В частности, в качестве одной из основных целей деятельности выделялось «активное противодействие всем антиперестроечным, антидемократическим силам» [14]. Координационный комитет фронта составили радикалы, считавшие, что лучшая защита — это нападение. Объединение усилий позволило провести синхронные акции в городах области, но массы не пошли на митинги, хотя организаторы не скупились на популистские призывы и обещания. Других возможностей для «активизации социально-политических процессов» в рамках данной структуры лидеры неформалов не видели. Входившие во фронт объединения не имели материальных ресурсов, доступа к СМИ, а их идеи не отличались четкостью и цельностью. Непрерывно обновлялся состав организаций, причем шло вымывание молодежи, что, возможно, было связано с развитием кооперативного движения в 1988—1990 гг. [16]. А надежды «демократов» на обретение с его ростом стабильной социальной базы не оправдались ни в 1990 году, ни позже.
Убедившись в неспособности самостоятельно завоевать электорат, лидеры региональных фронтов стали искать поддержку извне. Эта задача решилась с оформлением первой в истории СССР парламентской оппозиции в виде Межрегиональной депутатской группы (МРДГ) во главе с А.Д. Сахаровым и Б.Н. Ельциным. Так, в ноябре 1989 года в Программу Донского народного фронта был внесен пункт о поддержке «демократической деятельности МРДГ», что свидетельствовало не только о желании опереться на авторитеты ввиду проблемы легализации, но и об идейно-политическом самоопределении донских демократов. Это изменение программы обозначило принципиально новое понимание задач и перспектив регионального движения как «партии поддержки» «демократической оппозиции» и составной части общероссийского демократического движения. Проведение данной линии сулило политические дивиденды, причем немедленно, в силу сложившейся харизмы Б.Н. Ельцина и авторитета его соратников. Однако, условная персонификация движения не решала всех его проблем.
Тяжелым разочарованием обернулись попытки сотрудничества с шахтерским движением в 1989—90 гг. Как справедливо отмстил М. Малютин, выдвижение шахтерами политических требований в ходе забастовок было обусловлено осознанием корпоративных интересов и собственной силы [17]. В этом плане стачечные комитеты являлись оптимальной и самодостаточной формой политической самореализации. В редких случаях на их основе возникали более или менее устойчивые объединения [18]. Следует учесть и недоверие абсолютного большинства рабочих как к традиционным, так и новым политическим институтам и партиям [19]. В неформальных организациях и затем в партиях рабочие составляли не более четверти состава. Таким образом, рабочий класс «делегировал» в политику «весьма тонкий слой активистов, способных так или иначе рационализировать свои воззрения» [20], но в целом остался вне её.
Далеко не всегда имели успех и попытки объединения неформалов со сторонниками «Демплатформы в КПСС», хотя были серьезные основания для их слияния на провинциальном уровне. Специфика политической жизни посттоталитарного общества проявилась, в частности, в том, что в борьбе с партбюрократией «демократы» опирались на кадры, рекрутированные из самой КПСС. Хотя до 1989 года «монолитное единство» партийных рядов формально сохранялось, фактически активная часть «внешнего круга» партии изначально участвовала в неформальном движении. В условиях запрета на фракционную деятельность для тех членов КПСС, которые искренне стремились поддержать перестройку или не разделяли позиции руководства партии, участие в неформальном движении подчас было единственной возможностью политической самореализации. Лишь в конце 1989 — начале 1990 гг. внутри КПСС оформились так называемые партийные клубы, выступавшие за превращение компартии «из тоталитарной структуры в современную демократическую парламентскую партию», действующую в условиях многопартийности [21]. Динамика преобразований и кризис «перестройки» обусловили радикализацию воззрений членов клубов и их политическую дифференциацию. В избирательной кампании 1990 года партклубы, сплотившиеся вокруг «Демократической платформы в КПСС», соединили свои усилия с неформалами на базе созданных в ноябре-декабре 1989 г. клубов избирателей. Документы этих клубов, как правило, состояли из двух частей: первую составляли требования радикальной демократизации общественного строя согласно программам народных фронтов, а вторую — призывы к проведению внутрипартийной реформы в духе «Демократической платформы». Таким образом формировались определенные традиции взаимодействия и проявилась тенденция к организационному слиянию неформальных объединений и «ДП» «снизу».
Многим неформалам в 1988—89 годах представлялась перспективной социал-демократическая ориентация новых общественно-политических организаций. Во-первых, только под социалистическим флагом можно было включиться в существовавшую политическую систему и неформалы проявили способность к компромиссу. Во-вторых, такая позиция находила понимание и поддержку в обществе, очарованном достижениями «шведского социализма». На вопрос «к какому идеалу нам надо звать людей?» один из лидеров донских неформалов уверенно отвечал: «Нам не надо изобретать велосипед... Слава Богу, что здравомыслящие люди развили идеи социал-демократии и даже построили практически идеальные общества...» [22]. Но призывы к выходу радикально настроенных коммунистов из КПСС с целью образования «суверенной» партии не находили отклика у собравшихся. «Демплатформа» готовилась к решающему бою на XXVIII съезде, и ее лидеры рассчитывали на консолидацию под своим знаменем всех сторонников обновления в партии и на этом основании претендовали на часть партийного имущества в случае раскола КПСС.
Не найдя поддержки у лидеров местных отделений «Демплатформы» в деле создания единых региональных партий, активисты народного фронта включились в процесс образования общероссийских политических структур. Так, донские неформалы приняли активное участие в создании Социал-демократической ассоциации, а затем и Социал-демократической партии России (СДПР). А большая часть членов народных фронтов вступила в образованную летом 1990 г. Демократическую партию России (ДПР) во главе с Н.И. Травкиным.
Принципиальный отказ ДПР от четкой идеологической идентификации, открытая ставка на популизм и массовость были близки бывшим неформалам. Удовлетворяло и определение целей деятельности: «Партия существует только для того, чтобы получить голоса избирателей на выборах и структурироваться внутри законодательных органов. Ни для чего больше она не нужна» [24]. Как позже признался Е.И.Лель, объясняя мотивы вхождения в ДПР, «это была официальная крыша, которая нас устраивала: газета, легализация и прочес» [25].
Вхождение в ту или иную партию демократической направленности не было результатом идейного самоопределения. Большим успехом пользовались те партии, которые отличались радикализмом в борьбе с КПСС. Немаловажную роль играли также симпатии к лидерам партий и коллективизм. В 1989—90 гг. лидеры ростовских демократов не видели разницы в том, как называть движение: демократическим или либеральным, так как его идеологическую основу составляла смесь либеральных идей и социалистических принципов. Оно являлось демократическим в силу поставленных задач и принципов деятельности и либеральным по стратегическим целям. Убежденность демократов рубежа 80-х—90-х годов в закономерности, объективности процесса «естественноисторического возвращения» нашего общества в русло цивилизационного развития можно охарактеризовать как «контрреволюционный романтизм». В его основе, как и в основе революционного романтизма большевиков в 1917 году и послеоктябрьский период, лежала вера в исторический детерминизм и наличие некоего «решающего фактора» истории. Мышлению демократов была свойственна та же абсолютизация исходных формул марксистского материалистического понимания истории: они полагали, что экономика есть определяющий фактор истории «в конечном счете», и действие рыночных законов само выведет нас в лучшее будущее, а значит лишь нужно избавиться от партийно-государственной системы и диктата коммунистической партии. Известные слова Н.И.Травкина, что «социальная база не важна, достаточно антикоммунизма» [26], лучше всего иллюстрируют состояние демократического движения в период 1989 — 1991 годов.
После 28-го съезда КПСС к формированию собственной партии перешли и организации «Демнлатформы». В августе — ноябре 1990 года на политической арене появилась Республиканская партия (РПРФ), которая самоопределилась как «демократическая и парламентская» [27]. Предполагалось, что ряды новой партии составят коммунисты, которые поддерживали идеи «Демплатформы» весной — летом 1990 года, а таковых по данным социологических опросов было немало — до 20% всех членов КПСС [28]. Однако обращенный к рядовым коммунистам призыв зарегистрироваться в новой партии не нашел отклика. РПРФ не стала массовой и не получила ни толики имущества КПСС. Вскоре после оформления РПРФ ее региональные организации были вынуждены пойти на союз с ДПР и СДПР, но заявили претензии на особую роль в политическом процессе. Говоря о целях Ростовской региональной организации (РРО) РПРФ, ее лидер Б.М. Титенко подчеркивал, что это партия поддержки реформаторского руководства России во главе с Б.Н.Ельциным, отстаивающая радикальный вариант перехода к рынку и российский суверенитет. Первоочередной задачей было определено развитие движения «Демократическая Россия» [29].
Стремление к объединению было общим для всех региональных демократических организаций, и в конце 1990 года во многих регионах были созданы Коалиции демократических партий в рамках «ДемРоссии». Согласно партийным уставам, региональные организации новых партий были максимально свободны в своей деятельности, что было оправдано в условиях полулегального существования. Автономизация демократического движения обусловила его политическую гибкость: быстрое и адекватное реагирование на события с учетом общественного мнения. Окостеневшие аппараты КПСС и КП РСФСР явно проигрывали демократам как в Москве, так и в регионах. Стратегическая инициатива перешла к демократическому движению, которое превратилось в политическую силу, опиравшуюся на общественный протест и потому обладавшую огромной разрушительной мощью [30].
Аутсайдерами в провинциальной партийно-политической жизни 1988—1990 гг. были малочисленные организации националистов и неокоммунистов. Их деятельность не выходила за рамки клубной работы и оставалась незаметной.
Таким образом, характерными чертами процесса формирования многопартийности в российских регионах в 1988 — первой половине 1991 гг. явились:
— рост числа объединений и организаций преимущественно демократической направленности и отсутствие альтернативных демократическому общественно-политических движений;
— поляризация политических сил, непрерывное нарастание конфронтации по линии «движение—власть» и, соответственно, деструктивный характер оппозиции;
— политическая слабость неформальных организаций, впоследствии передавшаяся образованным ими партиям, что объяснялось отсутствием ресурсной базы;
— формирование устойчивых традиций взаимодействия организаций демократической направленности, вышедших из неформального движения;
— концентрация политической активности в городах. Вместе с тем, ограниченность возможностей институцио-
нализации обусловила полумаргинальный характер образовавшихся партий, что особенно отчетливо проявилось на региональном уровне. Имеется в виду их внесистемность, непричастность к власти, отсутствие социальной поддержки, превалирование в деятельности организаций личностного начала над политическим. Члены неформального движения привнесли в партийные структуры опыт взаимодействия и, в определенном смысле, «политический корпоративизм», одно из проявлений которого отмечал еще в конце XIX века Б.Н.Чичерин: «Партии связаны своим прошлым: столь же трудно бывает порвать с прежними союзниками, как и вступить в союз с прежними врагами, против которых существуют и законные причины недоверия и укоренившиеся предубеждения» [31].
Ярко выраженная специфичность характера региональных партийных организаций определила особенности дальнейшего партогенеза на Дону.
Вступление процесса формирования многопартийности в новый этап было связано с политическими событиями 1991— 93 годов. С разрушением советской партийно-политической системы и началом формирования российской государственности на новых социально-экономических и политических основаниях, существовавшие партии и движения пережили тяжелый внутренний кризис, связанный с коренным изменением их положения в политической системе. С роспуском КПСС и КП РСФСР демдвижение лишилось противника, ради борьбы с которым оно было создано, оказалось в положении проправительственной структуры. Старое, «оппозиционное» самоопределение, утратило непосредственный политический смысл, оставаясь, однако, в «коллективном подсознании» партий. В кризисной ситуации побывали и объединения коммунистического толка, которые оказались в положении внесистемной оппозиции и на время как бы вернулись в начало века, к проблеме создания партии «нового типа».
По сути, это был кризис «программных» партий — образований, ориентированных не на интересы конкретных социальных групп, а на доминирующее общественное настроение и соответствующие политические программы. Этот кризис был закономерен в силу ряда причин.
Во-первых, социальная база, объединяющим фактором которой было неприятие прежнего политического режима, не могла быть устойчивой.
Во-вторых, как справедливо отметил A.M. Салмин, «неумение переводить лозунги в политические предложения, преобладание заклинаний «должны...», «необходимо.,.», «следует...», «требуем...» над позитивными предложениями, провозглашение общих целей без конкретизации средств их достижения, характерные для тактики и риторики российских партий, приводили к тому, что их деятельность имела почти исключительно реактивный, пассивный характер» [32]. Все сводилось к критике или «разоблачению» действий и намерений властей. Этого было достаточно для оппозиции, но недостаточно для того, чтобы претендовать на власть. К тому же среди демократов и в целом в советском обществе господствовало примитивное понимание власти как борьбы за посты, вхождение в «аппарат». Поэтому в сентябре 1991 года провинциальные «демороссы» всю энергию направили на поиск «своих» кандидатов на освободившиеся после изгнания «путчистов» посты в областных и прочих администрациях. Но, как выяснилось, партийцев, способных «взять власть», были единицы и фактически произошла замена одного номенклатурного клана другим, с привлечением нескольких демократов на второстепенные посты.