Материал: Смагина С.М. Политические партии России в контексте ее истории

Представитель левого крыла социал-демократов М. Вале­рианов настаивал на тактике соглашения социалистических партий с большевиками, с помощью которого можно «раска­лывать твердыни коммунистической диктатуры и вынуждать се к уступкам» [49]. По его мнению, тактика соглашения могла способствовать постепенному и безболезненному пере­ходу от диктатуры к демократии. Чтобы установить между партиями такое соглашение, левое крыло социал-демократов готово было уступить в ряде вопросов, прежде всего экономи­ческих. Так, например, они допускали отказ от требования денационализации промышленности, признавали необходимость сохранения государственной оптовой торговли и т.д.

Идею соглашения с большевиками поддержал и Ф.Дан. Однако, на его взгляд, соглашаться с социалистическими парти­ями должны были большевики, а не наоборот.

Конечно, социал-демократы понимали, что вести теорети­ческий диалог со всеми коммунистами нереально. Ориентиро­ваться надо было на творческие, «не разложившиеся», «здоро­вые силы партии». Выделение таких сил с целью предполага­емого диалога осуществлялось в ходе анализа развернувшихся во 2-й половине 20-х годов дискуссий в РКП (б) почти всеми течениями эмиграции.

Для подавляющего большинства социал-демократов взгля­ды Зиновьева и Троцкого однозначно определялись как соци­ально-мировые утопии, совершенно лишенные реалистическо­го чутья, даже в тех скромных размерах, в каких был возмо­жен «экономический реализм» у большинства Коммунистичес­кой партии [50]. «Прогрессивное» значение оппозиции связывалось лишь с ее попыткой подтолкнуть мысль как широ­ких «рабочих масс» так и поколебавшихся в своем «ленинизме» коммунистов к новым политическим выводам, которые дикто­вались их положением в постреволюционной обстановке.

К концу 1926 года Центральный орган РСДРП стал обра­щать внимание на разнородность правящей верхушки в Ком­мунистической партии (большинства ЦК), а главное — на выделение группы членов партии, идеология которых сильно отличалась от сталинизма. Д.Далин первым окрестил его «но­вым правым течением» партийной мысли [51]. По мнению всех направлений социал-демократии, это течение заслужива­ло самого большого внимания, так как возникло в России под непосредственным воздействием складывавшейся послерево­люционной действительности. Его идеологами назывались А. Рыков, Н. Бухарин, их сторонниками — «молодые теоретики» партии. На взгляд лидеров РСДРП, это течение отлича­лось от официальных кругов «несравненно большим реализ­мом в оценке русской действительности и в постановке такти­ческих задач». Отмечая огромное «атмосферное давление» «мо­нопольной большевистской идеологии», они оценивали новое течение как особую веху, отмечавшую степень высвобожде­ния социалистической мысли из-под власти иллюзий [52].

Ставка этого течения на «кулака» и «обогащение» призна­валась одним из исторически возможных путей вывода хозяй­ства России из безвыходного тупика, так как могла бы спо­собствовать быстрому поднятию производительности и товар­ности сельского хозяйства, что, в свою очередь, повлияло бы на расцвет промышленности и общий подъем экономики стра­ны. Но для этого необходимо было наделение «обогащающих­ся» классов такими экономическими, правовыми и бытовыми привилегиями, которые хоть сколько-нибудь компенсировали бы их за неблагоприятную для развития хозяйства обстановку всеобщего политического бесправия. Однако, как считали ав­торы «Социалистического Вестника», и эта часть большевиков не до конца продумала свою программу; выступая за возмож­ность экономического воздержания, они не предусмотрели ее политические гарантии. Именно здесь, на взгляд социал-де­мократов, они сталкивались с неразрешимой для себя пробле­мой, так как не могли переступить через «диктатуру пролета­риата в силу своего революционно-классового происхождения и своих социальных связей» [53].

Поворот в политическом курсе большевиков в 1928 г., свя­занный с ужесточением политики по отношению к крестьян­ству и возвращением к «чрезвычайщине», вызвал тревогу за судьбу страны и надежду, хотя и слабую, на то, что реалисти­чески мыслящие коммунисты вспомнят уроки крестьянских волнений и Кронштадтского восстания и сделают снова зигзаг к нэпу. Как писал «Социалистический Вестник», нужно не­медленное отрезвление власти, нужна решительная ликвида­ция всех антикрестьянских мероприятий, чтобы вся хозяй­ственная жизнь страны не покатилась по наклонной плоско­сти к катастрофе.

В ряде статей обращалось внимание на то, что бешеные авантюристические темпы, не считавшиеся ни с какими объек­тивными условиями, были вызваны страхом утратить власть, боязнью дальнейшего расшатывания политического режима. Экономика снова столкнулась с политикой. И для того, чтобы сохранить власть, сталинское руководство решило ликвидиро­вать саму возможность утраты власти, связанную с нэпом. «Правота» сталинского курса признавалась в одном: он являлся носителем тех идей и принципов политики, на которых стоял большевизм со времен Октября [54].

Призывы бухаринской группы «назад к нэпу» в 1929 году социал-демократы рассматривали уже как ее «практическую слабость», это был призыв вернуться к исходной точке тех неразрешимых противоречий, в которых бились экономика и политика большевистской диктатуры, а не к новым путям, позволявшим их преодолеть. При общем реализме бухарин­ской программы в этом виделись элементы ее утопизма [55].

Разгром группы Н.И. Бухарина, поворот сталинского руко­водства ознаменовали окончание большевистских дискуссий.

Попытка вести борьбу в рамках сохранения партийной диктатуры, по мнению социал-демократов, и привела к тому, что ни один лозунг не был развернут до конца, и в силу этого ни одна из сторон в дискуссиях середины — второй половины двадцатых годов не отличалась глубоким теоретическим ос­мыслением перспектив развития общества.

Однако социал-демократы в этот период не могли предло­жить всесторонне обоснованную программу дальнейшего раз­вития России, так как они не разработали се теоретически до конца. В ближайшее время предлагалось создать широкую народную коалицию, прочный, равноправный союз трудящих­ся, сохранить в массах идею социализма, как экономического строя, превосходившего существовавшие в России возможно­сти. Предлагалось взять курс на «добрую демократическую республику», в которой было бы обеспечено право свободно и организованно защищать свои классовые интересы [56]. Куль­турное, хозяйственное и политическое возрождение России, по мнению социал-демократов, прямо зависело от сохранив­шейся в стране диктатуры. Оно могло быть задержано, огра­ничено, превращено в мучительный процесс. Поэтому изме­нение сложившегося режима должно было стать первоочеред­ной задачей. И в этом направлении ими было сделан вывод, явившийся в чем-то «ревизионистским» по отношению к соб­ственной концепции пролетарской власти. Так, Д.Далин пи­сал: «в последние годы... изжила себя не только диктатура меньшинства, но и всякая диктатура» (подчеркнуто нами — авт.). Основным их лозунгом становится не просто «власть большинства народа», а, прежде всего, «правовой строй, за­конность, строгое соблюдение норм публичного и частного права» [57]. В этом направлении социал-демократы и хотели вести теоретический диалог с большевиками.

Таким образом, социал-демократы во многом на основе осмысления российского опыта трансформировали социалис­тическую идею, продолжая разрабатывать концепцию демократического социализма и определяя ее основные «гнездовые» концепты, особенно в политической области, оставаясь сто­ронниками последовательной демократизации общества. Не воспроизводили они в этот период на официальном уровне и лозунг мировой пролетарской революции, в концептуальном отношении отдавая предпочтение разработке позитивных (со­зидательных) программ действий в русле эволюционных про­цессов общественного развития.

Происходившие в России события нашли отклик и на стра­ницах таких изданий, как «Революционная Россия» (1921— 1931, Центральный орган Заграничной делегации эсеров), «Дни» (1922—1933, ежедневная газета под редакцией А.Ф. -Керенского), общественно-политический и литературный эсе­ровский журнал «Воля России» (1922—1923).

Авторы данных изданий крайне негативно отнеслись к ста­тьям тех эмигрантов, в которых начало большевистских дис­куссий объяснялось лишь борьбой в правящей коммунистичес­кой верхушке за власть или желанием И.В. Сталина избавить­ся от «надоевших евреев» (Л.Д. Троцкого, Л.Б. Каменева, Г.Е. Зиновьева, Г.Я, Сокольникова). Для них развернувшиеся в компартии споры были явлением достаточно серьезным и важ­ным, имели существенное, принципиальное значение, посколь­ку затрагивали не только вопросы текущей политики, но и многие положения и постулаты коммунистической идеологии. По мне­нию редакции «Революционной России», идейный раскол в правящей коммунистической верхушке был связан с определе­нием дальнейших путей развития российского общества, о чем свидетельствовало оформление к 1926 году трех основных групп. Первую группу возглавили Зиновьев и Каменев. Они не реша­лись всерьез предложить начать новое «наступление» в рамках одной страны, не смущаясь «капиталистическим окружени­ем», но стояли лицом к этому пути, изображая бойкий «бег на месте». Вторую группу представляли «немногие смельчаки», частично из «отрядов» оппозиции, частично из рядов боль­шинства: Г.Сокольников, А.Стецкий, Д.Марецкий, А.Слепков и другие. Отстаивая свою позицию, эти большевистские дея­тели исходили из того, что вся последующая политика дикто­валась «такими имманентными законами хозяйственной эво­люции, из-под власти которых не сможет уйти никакая стра­на и никакой народ в мире» [58]. Объективно эти взгляды оценивались, как возврат почти к «чистому капитализму».

Третья группа, оформившаяся в компартии, связывалась с именами И.В. Сталина, Н.И. Бухарина, А.И. Рыкова, кото­рые топтались на перепутье «новой» экономической политики, успевшей изрядно «постареть». Причем, отмечался начавшийся отход Бухарина в сторону особой «кооперативной троны», а также готовность Рыкова следовать за ним. В.Чернов утвер­ждал, что Бухарин понял нэп, как особую систему ненасиль­ственного, опиравшегося на частнособственнические инстинк­ты крестьян, движения к социализму. По его мнению, Бухарин предложил свой, своеобразный путь движения к социализму, опиравшийся на государственную поддержку кооперации [59]. Он подчеркивал, что коммунисты пришли к тому, с чего пред­лагали начать эсеры и меньшевики, то есть с создания частно­капиталистического, мелкотоварного и государственного ук­ладов, которые должны социализироваться. Именно поэтому воззрения Бухарина были названы им комнародничеством.

Согласно этим оценкам, Н.И. Бухарин и его сторонники во многом преодолели противоречия между задачами револю­ционного периода и потребностями мирного времени, созида­тельными целями.

Однако, несмотря на признание значительного прогресса во взглядах некоторых большевиков, в частности Н.И. Буха­рина, авторы «Революционной России» справедливо считали, что ни один из видных большевиков не высказал разочарова­ния ни в одном из основных положений ленинизма [60]. Ре­дакция другого эсеровского издания «Дни» поддержала мне­ние своего автора А.Маркова, высказанное в статье «Нацио­нальный коммунизм», состоявшее в том, что одним из несом­ненно сдаваемых в архив догматов Ильича являлся догмат о мировой революции. Подтверждением чего и была «новая» теория, выдвигаемая Н.И. Бухариным. Редакцией она была названа «национальным коммунизмом», так как центральным звеном этой теории являлось сохранение «плановой» экономи­ческой отсталости и искусственного замораживания страны на уровне «бедной экономики», её изоляция от общего на­правления мирового развития [61].

Левая же оппозиция в ВКП (б) («троцкистско-зиновьев­ская») редакторами журнала «Дни», в том числе и А.Ф. Ке­ренским, однозначно оценивалась как зрелый плод додуман­ного до конца ленинизма, во всей его противохозяйственнос­ти, противогосударственности и противонародности, зародив­шийся в головах наиболее изуверски настроенных толкователей учения Ильича [62].

Очень интересные выводы в ходе анализа ситуации в ВКП (б) были сделаны одним из эсеров Марком Вишняком, изложенные на страницах журнала «Современные записки». Для него наиболее важны были не различия большевистских направлений, а те общие теоретические установки и положе­ния, которые им были присущи. Именно в силу наличия этих общих черт все группы в партии назывались утопичными. К ним он причислил отрицание преемственности с прошлым во всех партийных планах дальнейшего развития России, а так­же переоценку возможного влияния коммунистической партии на ход исторического процесса [63].

Анализируя развернувшиеся в РКП (б) - ВКП (б) дискуссии, лидеры эсеров также обращали внимание на неэтичность идей­ной борьбы среди большевиков, так как обличались чужие промахи и сбои, но недостаточно доказывались преимущества своих собственных идейных достижений.

Анализируя положение, сложившееся к середине 1929 года, эсеровские лидеры сделали вывод, что Россия вступила в пе­риод новых великих несчастий, вернулась к донэповскому со­стоянию, вновь загнана в хозяйственный тупик чистого лени­низма. Это было, на их взгляд, господство практического троц­кизма. Исчезли иллюзии не только в отношении возможности демократии в России, но и внутрипартийной демократии в пределах хотя бы самой ВКП(б) в ближайшее время. Как отмечалось на страницах журнала «Воля России», «под про­свещенным руководством Сталина большевизм действительно стремился сейчас на всех порах вперед... к пропасти» [64].

К такому исходу, на взгляд авторов, могли привести упор­ное форсирование индустриализации за счет сельского хозяй­ства, не дававшее последнему развить свою производитель­ность; стремление к скорейшему насаждению социализма, нарушавшее хозяйственное равновесие страны [65]. Подчер­кивалось, что трудно было придумать теорию более схоласти­ческую, столь резко противоречащую настоящей, живой жиз­ни и ее реальным требованиям. Эсеры отказались поддержать какую-либо из боровшихся коммунистических фракций, так как, на их взгляд, все группы были сильны в своей критике противника и чрезвычайно слабы в своих положительных про­граммах государственного строительства, а потому не имели перспективы. Лидеры социалистов-революционеров возлага­ли надежды скорее на массовые движения; как крайнее сред­ство допускали по отношению к большевистской диктатуре право на революцию [66].

Считая, что коммунистические дискуссии не смогли, да и не смогут оздоровить Россию, Марк Вишняк в статье «На Родине. (От утопии к утопии)» писал: «положение изменится от изменения души и тела народных толщ, от прояснения сознания обманутых и завороженных, от укрепления их воли к новой жизни и активной борьбы за эту свою волю» [67]. Предполагалось, что возникнет новая власть, «путем личной или групповой инициативы, в порядке самозарождения и само провозглашения, как власть фактическая, не получившая ни от кого мандата на властвование и осуществляющая его за собственной ответственностью до позднейшей ее легитимиза­ции народом» [68]. Пока же, на взгляд эсеровских авторов, размышлять о дальнейших путях развития российского обще­ства должны были в эмиграции. Поэтому много внимания лидеры партии социалистов-революционеров уделили осмыс­лению социалистической идеологемы для России. Этому воп­росу были посвящены специальные теоретические статьи, орга­низованы «круглые столы».

Большинство авторов связывали дальнейшее развитие Рос­сии с социалистической перспективой, но реализуемой в де­мократическом варианте. Обращалось внимание на то, что эксперименты большевиков были лишь пародией на социа­лизм, ибо такой социализм не способен был дать человечеству даже той степени благосостояния, которой уже достигли мно­гие капиталистические государства. Возмущение вызывали: аморальность приемов осуществления большевистской поли­тики, неразборчивость и жестокость средств, уничтожение культурных и материальных ценностей, достигнутых в пред­шествующий период; грубый механический метод насаждения сверху того, что органически должно вырасти снизу.

В то же время признавалось, что созданная большевиками хозяйственная организация заключала в себе некоторые зачат­ки социального прогресса. В связи с этим В.Гуревич писал: «большевики могут разложиться, погибнуть или эволюциони­ровать к чистому фашизму или, напротив, к демократическо­му социализму, а сам строй с известными изменениями и кор­рективами может существовать и даже развиваться дальше». Для этого, по мнению автора, необходимо действовать разум­ными, хорошо подготовленными реформами, продвигаясь впе­ред постепенно и последовательно, не делая вперед безумных прыжков, чтоб затем опять быть отброшенными назад [69].

Не отрицая социалистическую идею, эсеры признавали особый, своеобразный путь России, основанный на народо­властии в политической области и кооперативном социально-экономическом строе. В самое ближайшее время, на взгляд эсеровских идеологов, необходимо было приступить к пере­делке террористической «советской легальности» в обычную для всех культурных стран демократическую законность. Для движения в этом направлении необходимо было устранить помеху в лице коммунистической партии, поставив на ее ме­сто подлинно социалистическую власть. Подчеркивалось, что только тогда «труд станет хозяином жизни и будет строить ее не по чужой указке и не для других, а в соответствии со своими идеалами и интересами» [70].

1 ноября 1929 года состоялось специальное собрание ре­дакции эсеровского журнала «Дни» под председательством Я.Л. Рубинштейна, посвященное теме «Положение в России. Политические выводы». Наиболее активное участие в обсуж­дении принимали А.Ф. Керенский, М.В. Вишняк, Н.И. Буна­ков. Главными вопросами в числе обсуждаемых был вопрос о диктатуре в России.

В выступлениях подчеркивалось, что основная задача по­литики заключалась не в восстановлении чего-то бывшего, старых порядков, а в устранении полицейских препятствий к свободному развитию тех некоторых здоровых процессов, ко­торые происходили в экономике России. Необходимым усло­вием этого была названа ликвидация диктатуры как формы организации власти; предлагалось саму идею диктатуры «вы­кинуть не только из пропагандистского лексикона, но из соб­ственного ума и сердца».

В выступлениях А.Ф. Керенского, М.Вишняка обращалось внимание на то, что изменить существовавший режим воз­можно было, лишь преодолев социальный максимализм, унич­тожив в рабочем классе психологию примитивного классовиз­ма, психологию привилегированного класса. Лозунг «Свобод­ные Советы» рассматривался как основной.

Весьма оригинальна была позиция И.И. Бунакова, кото­рый предложил установить должность президента в будущей русской государственности, дав ему нрава американского пре­зидента. Более того, он допускал возможность наделения его на первый период после ликвидации большевистского режима диктаторскими полномочиями, так как «в смутный период ломки старого и создания нового строя только сильная власть может удержаться в создавшемся хаосе и удержать страну от распада» [72], Но, несмотря на различия в позиции эсеров, будущая Россия виделась им только как демократическая, правовая республика.

Таким образом, у эсеров, так же как и у социал-демокра­тов, происходила трансформация представлений о содержа­нии социалистической перспективы в развитии общества. И если социал-демократы разрабатывали теорию демократичес­кого социализма, то лидеры эсеров отстаивали концепцию социализма конструктивного, с более ярко выраженными на­циональными особенностями и с большей приверженностью к принципам собственного социализма (социализации и т.д.).

Идейно-теоретические поиски конструктивной модели раз­вития российского общества были характерны и для лидеров русской политической эмиграции либерального направления. По их мнению, дискуссии в РКП(б)-ВКП(б) в 1925-1926 гг. стали признаком возвращения России на свой исторический путь. Победа над троцкистско-зиновьевской оппозицией боль­шинства ЦК, отличавшегося «экономическим реализмом», по­зволила представителям части либералов надеяться на воз­можность диалога с большевиками. По их мнению, власть те­перь находилась в руках у «хозяйственников», которые долж­ны были проявить большую гибкость и строго проверить свои позиции. В связи с этим, например, кадетская газета «Руль» писала: «мы не сомневаемся, что... пути наши действительно скрестятся, и не за горами то время, когда мы будем стре­миться к общей цели и однородным средствам» [73]. С боль­шим интересом они отнеслись к появлению в недрах компар­тии новых сил, представители которых «осторожно нащупы­вали подходы*. Среди активных деятелей этой группы назы­вались Б.Астров, Д.Марецкий. Именно их программа, на взгляд другого кадетского издания «Возрождение», могла способство­вать постепенному переводу страны на рельсы нормального, лишенного привкуса коммунизма развития [74]. В этих усло­виях признавалось весьма важным создание объединенного идеей национального правового государства фронта, охватывающего как лучшие творческие силы «Внутренней и Подъяремной Рос­сии», так и русской эмиграции. Своеобразие ситуации и задач возлагало определенную ответственность и на самих лидеров политической эмиграции. На это обращало внимание все то же «Возрождение»: «... за все годы изгнания мы не переживали более ответственного времени, чем сейчас, когда как воздух и хлеб нужны единение национального порыва и полное едино­мыслие но главным вопросам национального служения род­ной стране...» [75]. Свой долг эта часть эмиграции видела в том, чтобы, оставив споры о доктринах и программах, сосре­доточиться на реальном, возможном и решительном действии, суметь вдохновить родину новационной мыслью.

Проявлением особого «воодушевления» либералов под вли­янием большевистских дискуссий стали новые издания, по­явившиеся в 1926—1927 годах: «Борьба за Россию», «Возрож­дение России» (орган русского национального общества «Воз­рождение России»), «За Россию» (орган союза русских из­гнанников) и другие.

Авторы данных изданий, стремясь увидеть хотя какие-то ростки нового на Родине и нередко выдавая желаемое за дей­ствительное, преувеличивали изменения в сознании, настрое­нии, стремлениях русского народа, якобы происшедших под влиянием большевистских дискуссий. По их мнению, «русский народ... теперь очнулся от угара, навеянного ему пропагандой, и уже не далек тот момент, когда он выпрямит свою согнутую шею и из пассивного состояния перейдет в активное» [76].

Для либеральных авторов в данный период характерно определенное признание происшедшего в России и выразив­шегося в глубоких социальных сдвигах. И для того, чтобы участвовать в будущем строительстве России, считали необхо­димым привести предлагавшиеся программы в соответствие с требованиями и условиями жизни.

Ряд либералов допускали возможность установления в Рос­сии еще раз диктатуры, так как народ, желавший покоя, мог поддержать любую деспотическую власть, лишь бы она не была революционной, «без передышки играющей на нервах». По мнению представителя группы «Борьба за Россию» Ф. Ростов­цева, «вероятнейшим спасением России от коммунистической власти явится диктатура лица», задача которого должна зак­лючаться в том, чтобы удержаться и вывести Россию из хао­са, для чего необходимы «верный лозунг и верная политика» [77]. Редакция данного еженедельника «своекорыстной дик­татуре коммунистической партии» противопоставляла «идею диктатуры служения и долга во имя России». Большинство же авторов либеральных изданий были убеждены в необходимос­ти полного отказа даже от слова «диктатура» не только в про­пагандистском лексиконе, но и в собственном уме и сердце.