Материал: Смагина С.М. Политические партии России в контексте ее истории

38. Одиннадцатый съезд РКП (б). Стенографический отчет. М., 1961. С.50.

39. Борисов Ю, Эти трудные 20—30-е годы // Страницы истории советского общества. М., 1989. С. 130.

40. Десятый Всероссийский съезд Советов. М., 1923. С. 65-66.

41. Валентинов Н. Разговор с Пятаковым в Париже // Страницы истории. Дайджест прессы. Июль-декабрь 1989. Л.,1990. С.79— 80.

42. Страницы истории. Дайджест прессы. Январь-июнь 1989. Л., 1990. С. 68.

43. «Последние новости». Париж, 1924. 23 января.

44. Ленин В.И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 369.

45. Там же. С. 86, 108-109.

46. Учительская газета. 1990. 5 июня.

47. Дискуссионный материал. Тезисы тов. Мясникова, письмо тов. Ленина, ответ ему, постановление Оргбюро ЦК и резолюция мо­товилихинцев. Только для членов партии. Пермь, 1921. С. 12—13.

48. Ленин В.И. Поли. собр. соч., Т. 44. С. 79-80.

49. Там же. С. 80.

50. Там же. Т. 45. С. 31.

51. Известия ВЦИК. 1922. 15 марта.

52. Ленин В. Я. Письмо Молотову для членов политбюро ЦК РКП (б). Строго секретно // Известия ЦК КПСС. 1990. №4. С. 193.

53. Там же. С. 194-195.

54. Ленин В. И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 189.

55. Ленин Владимир Ильич. Биографическая хроника. М., 1982. Т. 12. С. 134-135.

56. РЦХИДНИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1315. Л. 6.

57. РЦХИДНИ. Ф. 275, Оп. 1. Д. 79. Л. 6.

58. Мартов Ю. О. Первое предостережение // Социалистический Вестник. Берлин, 1922. № 7.

59 12 смертников. Суд над социалистами-революционерами в Мос­кве. Берлин, 1922.

60. Обвинительное заключение по делу Центрального Комитета и отдельных членов иных организаций партии социалистов-рево­люционеров. М., 1922.

61. См., напр.: На идеологическом фронте борьбы с контрреволюци­ей. М., 1923; Бубнов А.С. Буржуазное реставраторство на вто­ром году нэпа. М., 1923; Горев Б.И. На идеологическом фрон­те. М., 1923.

62. Невский В. И. Реставрация идеализма и борьба с новой буржуа­зией // Под знаменем марксизма. 1922. № 17.

63. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 54. С. 265.

64. Изгоев А. С. Пять лет в Советской России. Отрывки воспомина­ний и заметки // В кн.: Архив русской революции. М., 1991. Т. 9-10. С. 7.

65. Социалистический Вестник. 1921. № 4. С. 3-5.

66. Там же. 1921. № 6. С. 10.

67. РЦХИДНИ. Ф. 275. Оп. 1. Д. 79. Л. 11.

68. Мартов Ю. О. Ленин против коммунизма // Социалистический вестник. 1921. № 10. С. 4-6.

69 Мартов Ю. 0. Мировой большевизм. Берлин, 1923. С. 39.

70. Мартов Ю-О. Проблема «единого фронта» в России // Социа­листический вестник. 1922. № 13-14. С. 6.

71. Гарей П. Бонапартизм или демократия? //Социалистический Вестник. 1922. №23-34. С. 3.

72. Иванович Ст. ВКП (б). Десять лет коммунистической монопо­лии. Париж, 1928. С. 22, 43.

73. Абрамович Р. Новая утопия // Социалистический Вестник. 1923. № 7. С.З.

74. Социалистический вестник. 1924. №4. С. 3—5.

75. Далин Д. Бездорожье // Социалистический вестник. 1924. № 3. С. 7.

76. Астров В. К вопросу о кулаке // Большевик. 1924. № 1. С. 29-30.

77. Революционная Россия. 1921. № 10. С. 31.

78. Там же. №11. С. 4-5.

79. Чернов В.М. Конструктивный социализм. Париж, 1925. С. 360— 361.

80. Марецкий Д. Юбилей трупа непогребенного (К 70-летию со дня рождения Карла Каутского) // Большевик. 1924. № 1.

81. Бруцкус Б.Д. Проблемы народного хозяйства при социалисти­ческом строе // Экономист. Пг., 1922. № 1. С. 48.

82. Бруцкус Б.Д. Социалистическое хозяйство. Теоретические мыс­ли по поводу русского опыта. Берлин, 1923; Новый мир. 1990. №8.

83. Новый мир. 1990. №8. С. 174.

84. Экономист. 1922. №3. С.62; Туган-Барановский М.Я. Социа­лизм как положительное учение. Пг;, 1918. С. 24.

85. Экономист. 1922. №2. С. 165.

86. Там же. №3. С. 65.

87. Экономист. 1922. №2. С. 170, 171.

88. Экономист. 1922. №3. С. 71.

89. Экономист. 1922. № 1. С. 50; Сорокин П.А. Рецензия на книгу: Н.И.Бухарин. Теория исторического материализма. Популяр­ный учебник марксистской социологии // Экономист. 1922. № 3. С. 145.

90. Чубутский ТТ. Предпосылки реальной экономической политики // Экономист. 1922. № 3. С: 51, 53.

91. Штейн В. М. По поводу восстановления Государственного бан­ка //Экономист. 1922. № 1. С. 162-163.

92. Экономист. 1922. №3. С. 52.

93. Рафаилович А.Л. Продовольственный вопрос во время войны и революции //Экономист. 1922. №1. С. 152, 155, 163.

94. Валентинов Н.(Вольский). Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина. Воспоминания. М., 1991. С.238.

95. Там же. С. 323.

96. Чаянов А.В. Организация крестьянского хозяйства. М.-Л., 1925; и т. д.

97. Сталин И.В. К вопросам аграрной политики в СССР (Речь на конференции аграрников-марксистов 27 декабря 1929) // Ста­лин И. Вопросы ленинизма. М., 1947.

98. Новый мир. 1990. № 8. С. 176.

Глава VI. Российские политические партии в эмиграции: доктрины и организации.

1. ПОПЫТКИ БЛОКИРОВАНИЯ ЛИБЕРАЛЬНЫХ И ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ ПАРТИЙ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ ДВАДЦАТЫХ ГОДОВ.

На протяжении многих лет в отечественной историогра­фии в оценках российской политической эмиграции двадца­тых годов преобладали термины, скорее удобоваримые для агитационных плакатов времен гражданской войны, чем для научных изданий: «контрреволюционное отребье», «белоэмиг­рантское охвостье» и т. д. Судьба же и деятельность различ­ных эмигрантских групп и политических направлений, пред­ставлявших сложное переплетение судеб, личностей и целей, рисовались историками не иначе, как «крах» и «агония» [1]. В 90-е годы стали появляться монографии и статьи, посвя­щенные судьбе русской эмиграции, для авторов которых ха­рактерна попытка многопланового исследования данного яв­ления и его места в трагической истории России тех лет [2]. Данная проблематика стала также предметом специального обсуждения на научных конференциях [3] и нашла отраже­ние в отдельных учебных пособиях, правда, все еще не сво­бодных от скоропалительных суждений, типа утверждений о том, что эмиграцией за границу «почти целиком» была пере­несена «политическая партийная структура российского об­щества» [4].

Между тем, за рубежом, как вскользь заметил большевис­тский лидер В.И. Ленин, оказалось около 2 миллионов со­граждан, изгнанных гражданской войной. Согласно эмигран­тским изданиям, в частности материалам Русского загранич­ного исторического архива, основанного в 1920 году в Праге (в первой половине 20-х годов в нем сотрудничали такие известные ученые, как А.В. Соловьев, П.Б. Струве, А.А. Кизе­веттер, М.И.Ростовцев и др.), русский исход в указанные годы составил около 3 миллионов человек. Лишь в Париже, по данным эмигрантских изданий, в первой половине 20-х годов проживало около 400 тысяч русских эмигрантов; их число к концу указанного периода выросло почти вдвое за счет русских, уезжавших из Германии в связи с возросшей угрозой фашизма. В Берлине в 20-е годы насчитывалось до 600 тысяч беженцев из России. Большие русские колонии сложились также в Праге, Белграде, Женеве и т.д. По под­счетам П.Н. Милюкова, русские эмигранты найти пристани­ще в 25 странах мира.

Первую волну русской эмиграции составили те, кто поки­нул Россию сразу же после Октябрьского переворота. 26 но­ября 1917 года был подписан указ Наркоминдела об увольне­нии всех послов и работников посольств, которые не дали согласия сотрудничать с советской властью. В эту часть эмиг­рации вошло и значительное число русских военнопленных в Германии и Австрии [5].

Затем к ним примкнула громадная масса тех, кто в составе белого движения боролся в годы гражданской войны с боль­шевистским режимом. Они покидали Родину через порты Чер­ного моря. Последняя крымская эвакуация в ноябре 1920 года была самой многочисленной и самой трагическом. За пять дней ноября 1920 года из Крыма в Константинополь прибыло 150 тыс. русских, из них около половины — солдаты, казаки, офицеры. А всего через этот город, по имеющимся данным, прошло не менее 350—400 тыс. эмигрантов. Как позднее за­метил В.В. Шульгин, оказавшийся в их числе, «в летописях 1920 год будет отмечен как год мирного завоевания Констан­тинополя русскими». Эвакуированные воинские части были сведены в три корпуса, а гражданских лиц разместили в 10 ла­герях вокруг города. В.В. Шульгин с горечью констатировал: «русских действительно неистовое количество... Все это дви­жется... о чем-то хлопочет, что-то ищет. Больше всего — «виз» во все страны света. Но кажется, все страны «закрылись» [6]. Горечь утраты Родины и кошмар пережитого в Турции рус­скими эмигрантами описал М. Булгаков в своем произведении «Бег».

Третья волна послеоктябрьской эмиграции была в основ­ном представлена интеллигенцией, оппозиционно настроен­ной по отношению к правящему режиму и покинувшей стра­ну по политическим мотивам. Значительная их часть высыла­лась насильно, как это было, например, в 1922 году. Отъезд и высылка интеллигенции продолжалась, по словам П. Валентинова, эмигрировавшего именно в этот период из России, до 1928 года, т.е. года «входа в сталинскую эпоху» [7], когда выезд стал практически невозможным.

Сегодня очевидно, что эмиграцию следует рассматривать в двух уровнях: общецивилизационном (культурологическом) и конкретно-историческом — с точки зрения политической на­правленности, содержания программ, а также задач отдель­ных течений.

Общецивилизационный подход позволяет выявить следую­щее: прежде всего, российская политическая эмиграция 20-х годов это явление уникальное по своей масштабности, в нее входили представители почти всех политических групп и со­циальных слоев населения России, пережившего общенаци­ональную трагедию. Как заметил один из тех, кто оказался на чужбине не по своей воле, Георгий Викторович Адамо­вич, проводить при анализе какие-либо параллели с револю­цией французской не следовало, ибо в последней изменения политических форм не повлекли пересмотра основных усло­вий быта, морали и творчества. В России все было иначе, что и предопределило «историческую единственность русской эмиграции» [8].

Во-вторых, русская политическая эмиграция тех лет — результат не только российских, но и мировых катаклизмов, в основе которых лежали не только социально-экономические, но и духовные, культурные подвижки, происшедшие на рубе­же столетий. Возникновение, а главное некоторое распрост­ранение марксизма как мировоззренческой системы свидетель­ствовало об определенном кризисе европейской политической культуры; первая же мировая война, взорвавшая тезис о «про­летарской солидарности», выявила иллюзорность и марксовой социологической схемы, предопределившей трагедию России. Послеоктябрьский русский исход — это глобальный опыт ка­тастрофы, явившей себя потрясенной Европе и тем самым придавшей второе дыхание ее традиционным демократичес­ким формам в их противостоянии коммунистической утопии.

В-третьих, русская эмиграция оказала весьма существен­ное мировоззренческое и культурное влияние на европейский мир. Русское самопознание столкнулось с европейским само­познанием, в чем-то определив и некоторые черты духовного облика Запада. В 20-е годы в крупных европейских городах было создано и функционировало около 25 русских высших учебных заведений, в том числе в Праге их было 5, в Париже 8, еще 6 вузов (политехнический институт, юридический фа­культет, институт восточных и коммерческих наук, педагоги­ческий и др.) работали в Харбине. На важность этого обстоятельства обратили внимание и сами изгнанники, попытав­шиеся достаточно быстро культурно и идейно интегрировать­ся. Одновременно подчеркивалось, что российская эмиграция становилась «важным фактором русской жизни» за счет ха­рактера своей политической жизни, стремления стать «актив­ным участником новой общественности» [9] .

По существу единственной возможностью выяснения по­зиций, корректировки концептуальных подходов для большин­ства эмигрантов стала периодическая печать. По данным Рус­ского заграничного исторического архива (РЗИА), с 1918 по 1924 год эмигрантскими изданиями было опубликовано около 1450 художественных произведений, а вместе с политически­ми книгами и брошюрами — 3735. Среди «толстых» обще­ственно-политических и литературных журналов, по общему признанию, ведущее место принадлежало «Современным за­пискам» (Париж. — 1920—1940 гг. — Редакция: Н.Д. Авк­сентьев, И.И. Бунаков, М.В. Вишняк, В.В. Руднев и др. — члены партии эсеров). Непредвзятость и независимость суж­дений во имя «общественного объединения» были объявлены главным критерием помещения в нем материалов. Аналогич­ную позицию заняли эсеры в редакции альманаха «Крестьян­ская Россия» (Прага. — 1922—1924 гг. Редакция: А.А. Аргу­нов, С.С. Маслов, Бем А.Л. , по 5-й выпуск включительно — Питирим Сорокин и др.). Наиболее читаемой была ежедневная газета левокадетские «Последние новости» (1920—1940 гг. — Под редакцией П.Н. Милюкова). Более правые позиции за­нимала другая кадетская газета «Руль», издаваемая в Берлине (1920-1931 гг. — Под редакцией В.Д. Набокова, И.В. Гессе­на и А.И. Каминки). Левые позиции на протяжении десяти­летий занимали меньшевистский «Социалистический вестник», основанный Ю.О. Мартовым и Р.А. Абрамовичем и издавав­шийся поочередно в Берлине, Париже и Нью-Йорке (1921— 1966 г.), а также «Революционная Россия»(1920—1931) под редакцией В.М. Чернова.

Как свидетельствует анализ, быстрее всех попыталась объе­диниться партийно-интеллектуальная часть русской эмигра­ции на основе обсуждения перспектив возрождения России. Все выпуски, все статьи общественно-политических эмигран­тских изданий были проникнуты мыслью о России, о се воз­рождении и будущем, т. е. соотнесением себя с оставленной Родиной. Их авторы, как и подавляющая часть эмиграции в целом, унесли Россию на «подошвах своих башмаков». Па­мять определяла жизнь этой «третьей» России. Для всех на­правлений политической эмиграции, кроме крайне правых, с первых же лет их пребывания за границей были характерны попытки во-первых, достаточно трезвого осмысления причин трагедии (И.В. Гессен: «виноватых нет.., вернее… все вино­ваты» (10); во-вторых, трансформации концептуальных под­ходов, уточнения политических целей, средств и путей их до­стижения; в-третьих, обоснования необходимости коалиции, отказа от «партийных распрей» и разработки положительных программ действий. Причем, стремление выработать готов­ность к восприятию «духа коалиции», а в теории — преодо­леть претензию на «особую идеологию» |11] в начале 20-х годов выразили значительные слои политической эмиграции.

Одна из первых попыток объединения была предпринята группой левых кадетов во главе с П.Н. Милюковым.

Еще в мае 1920 года на состоявшемся в Париже совеща­нии группы кадетов-эмигрантов П.Н. Милюков выступил с докладом, в котором сформулировал «новую тактику» кадет­ской партии: отказ от открытой вооруженной борьбы против Советов, признание необходимости республиканского и феде­ративного устройства России, радикального решения аграр­ного вопроса,

Первоначально в демократическую группу П.Н. Милюкова вошло около 20 человек, в том числе члены ЦК кадетской партии М.М. Винавер, Н.К. Волков, П.П. Гронский, В.А. Харламов и др. В начале января 1921 года в Париже проходило совещание 33 бывших членов Учредительного собрания (кадетов и эсе­ров). Совещание избрало исполнительную комиссию, в кото­рую вошли 4 кадета (П.Н. Милюков, М.М. Винавер, А.И. Ко­новалов, В.А. Харламов) и 4 эсера (Н.Д. Авксентьев, В.М. Зен­зинов, А.Ф. Керенский, О.С. Минор). Шло определение про­граммы действий. Как позднее заметил сам П,Н. Милюков, он и его единомышленники «перенесли свои надежды на эволюци­онное развитие внутренних процессов в самой России» [12].

«Новая тактика» предполагала не только изменение форм борьбы, но главное — трансформацию концептуальных под­ходов части кадетов. В основе этого процесса лежал расчет на то, что советская система под воздействием проходивших в стране изменений будет внутренне эволюционизировать, из­живать коммунистическую идеологию. Причем, по мнению П.Н. Милюкова, именно крестьянство являлось той силой, которая будет определять эту эволюцию; у большевиков же приветствовалась государственная идея, за которой все-таки пошел народ. Последнее признавалось даже той частью каде­тов, которая в целом не поддерживала стремление П.Н. Ми­люкова «тактически... сблизиться и столковаться с левыми партиями, с правыми социалистами, а в программном отно­шении более выдвинуть интересы крестьянства» [13]. Как заметил один из самых влиятельных членов ЦК кадетской партии и старейший из ее членов, в знак несогласия с тактикой П. Н. Ми­люкова вышедший из ЦК в июне 1921 года П.Д. Долгоруков, «несомненно, налаженный военно-полицейский администра­тивный аппарат большевиков представляет из себя как бы тяжелый железный стержень, глубоко воткнутый в песок и который... может долго еще простоять» [14]. И та, и другая часть эмигрировавших кадетов признали, что нельзя «приме­рить и одеть на Россию любой политический костюм», тем более нереальным было возвращение «легитимного монарха... после революции, в которой народ одержал победу» [I5). И даже у крестьян, подчеркнул П.Д.Долгоруков, после всего пережитого, появилась «не тоска по царю или президенту, сидящим в Москве или Петрограде, а тоска по городовому, т. е. по твердой и законной власти», способной охранить его труд на принадлежавшем ему клочке земли [16]. Поэтому республику в России, предполагал П.Н. Милюков, можно было считать «фактом настоящего, понятным населению... верней­шим способом охраны приобретенного»; превращение же рос­сийской республики из «пролетарской» и коммунистической в демократическую должно было стать вопросом будущего [17]. 24 сентября 1922 года в Париже по инициативе П.Н. Ми­люкова состоялось совещание, в котором приняли участие вид­ные представители разных политических партий и течений от левых кадетов до правых социалистов: правого крыла партии социалистов-революционеров, социал-демократов «Зари» (А.Потресов и др.), народных социалистов, группы С.Н. Про­коповича и Е.Д. Кусковой и т. д. В течение недели участники выясняли пределы возможного соглашения, т. е. «сумму об­щих положений», в рамках которых могли быть осуществле­ны совместные действия. Почти единогласно текст платфор­мы был назван республиканско-демократическим, и рассмат­ривался как материал для последующего обсуждения. Как заметил несколько позднее П.Н. Милюков, анализируя дан­ный проект, выработанный совещанием, «за общие скобки» было выведено то, что всех объединяло, с тем, чтобы «не ра­зойтись по партиям», а объединить усилия, сохраняя различ­ные политические оттенки [18]. Предлагалось продолжить работу над содержанием платформы, а также определением форм организации.

Представляется, что П.Н. Милюков в известном смысле попытался повторить беспрецедентную в отечественной исто­рии попытку, предпринятую им еще в начале века (в сентяб­ре 1904 года) в Париже по созыву конференции оппозицион­ных царизму сил, в работе которой тогда приняли участие представители различных либеральных направлений, а также эсеры, национальные социал-демократы; тогда это был шаг к созданию своеобразного единого демократического фронта. В начале 20-х годов П.Н. Милюковым и его единомышленника­ми создание за рубежом аналогичного в партийном отноше­нии блока воспринималось как освобождение от «белого дог­матизма», а главное — осознание русской революции «в се целом и принятие ее в какой-то ее исторически законной и положительной части» [19], На проходившем 23—27 октября 1923 года в Париже совещании сторонников объединения вновь обсуждался текст общей платформы, а также его тактические и организационные основы. В тактическом плане провозгла­шалось единство фронта на республиканско-демократической платформе; в организационном отношении признавалась воз­можность вхождения в блок групп, необязательно партийно­го характера [20]. Со временем в данный союз, а именно так стало называться объединение после очередного съезда, про­ходившего 25—29 декабря 1923 года в Праге, вошли многие эмигрантские группы, в частности авксентьевская группа ре­дакции «Современных записок», а также группа эсеров, соци­ал-демократов и левых кадетов, сотрудничавших в эсеровском альманахе «Крестьянская Россия» и др.