Материал: Смагина С.М. Политические партии России в контексте ее истории

Одновременно другой социал-демократ Д.Ю. Далин в янва­ре 1924 года писал в «Социалистическом Вестнике» о том, что для успешного развития кооперации важно не только провозг­лашение «права на независимую организацию», но главное, необходима «та политическая атмосфера, в которой это право превращается в реальность», а в «большевистской деревне ца­рит подавление всякой общественной жизни» [75J. За такую постановку вопроса он был подвергнут жесточайшей критике на страницах журнала «Большевик» и назван «политическим недоумком, в детстве зашибленным демократией» [76].

Безусловно, острота ситуации, переживаемой советской Россией, приверженность идеологическим догмам снижала «восприимчивость» большевистских теоретиков к конструктив­ным предложениям их оппонентов (в первую очередь — мень­шевиков и эсеров), хотя последние не отказались от возмож­ности реализации в отдаленной перспективе социалистическо­го проекта развития общественного прогресса, совместив его с демократией.

Социалисты-революционеры также, как и социал-демок­раты, считали новую экономическую политику большевиков значительным шагом вперед но сравнению с «военным комму­низмом». 23 июня 1921 года Центральное организационное бюро ПСР, еще функционировавшее полулегально в России, в обращении к членам партии оценило введение нэпа как «положительный акт» па сравнению с той хозяйственной систе­мой, которая явилась следствием «псевдо-коммунистического» режима большевиков на предыдущем этапе [77].

По решению Оргбюро ПСР в августе 1921 г. в Самаре состоялся X Совет партии, на котором рассматривался глав­ным образом вопрос о большевистском нэпе и отношении к нему эсеров. Хотя в решениях и была зафиксирована двой­ственность новой политики, но, тем не менее, подчеркива­лось, что, сделав такой поворот, большевистская власть долж­на была, «круто порвав со старыми методами диктаторского господства и со старыми приемами... монопольно-партийного управления, вернуться к демократии, протянуть руку всем социалистическим партиям, чтобы общими усилиями... спас­ти от крушения все то, что можно еще спасти [78]. В целом оценка нэпа эсерами совпадала с меньшевистской точкой зре­ния. Однако их обоюдные надежды на наращивание измене­ний политического курса большевиков не оправдались.

Особую нетерпимость советская пресса проявляла по от­ношению к авторам и последователям так называемой теории конструктивного социализма, в числе которых в начале 20-х годов были западные социал-демократы (К. Каутский, О. Ба­уэр, Р. Макдональд) и часть российских социалистов-револю­ционеров во главе с В.М. Черновым, начавшим издавать с декабря 1920 года в Париже газету «Революционная Россия», признанную вскоре органом «Заграничной делегации ПСР». Он обратил внимание на то, что большевистская революция явилась не столько продуктом особых экономических усло­вий, типичных для аграрного государства, сколько следствием исключительных обстоятельств, сложившихся в России после мировой войны. В. Чернов в качестве социологической осно­вы своей теории выдвинул две идеи: эволюционного развития общественного организма и общества, как органического це­лого, в котором каждый индивидуум, каждая группа людей, каждый общественный класс выполняли бы определенную, адекватную их позиции общественную роль. Переходная эпо­ха, согласно этой теории, представлялась эволюционной доро­гой по пути демократии, без вредных «социальных экспери­ментов» на основе разумного сочетания разрушительных и созидательных действий [79]. Реакция партийной прессы Со­ветской России на теорию, в которой отсутствовал тезис о классовой борьбе и диктатуре пролетариата, была очевидной. Даже представители «бухаринской школы» (молодые теорети­ки В. Астров, Д. Марецкий и др.), которые в эти годы отли­чались творческой постановкой вопросов, связанных с обо­снованием возможности развития страны за счет смягчения противоречий в экономике, проявляли абсолютную неприми­римость в рассмотрении проблем, касавшихся советской по­литической системы, в частности — консервации диктатор­ских методов ее функционирования [80].

Безусловно, в концепции демократического (конструктив­ного) социализма, особенно в ее варианте, представленном российскими социал-демократами (меньшевиками), были оп­ределенные противоречия.

Как и ранее, хотя и в меньшей степени, у меньшевистских авторов их критика большевиков, а также позитивная про­грамма действий, предлагавшаяся идейным оппонентам, стро­илась главным образом на признании незрелости внутренних предпосылок, в частности, неготовности базовых отраслей народного хозяйства к социализации; последнее же предпола­галось восполнить, кстати, как и в программах большевиков, широкой помощью со стороны западноевропейского пролета­риата со вступлением последнего на путь действительного со­циализма после мировой революции.

В этой связи представляется правомерной критика глав­ной теоретической посылки меньшевиков со стороны ученых-экономистов и социологов в лице редактора журнала «Эконо­мист» Б.Д. Бруцкуса, который еще в начале 20-х годов сделал вывод, направленный не только против «левых» социал-де­мократов — большевиков, но и против «правых» — меньше­виков: «Неудача социалистического строительства не может быть объяснена только тем, что место и время выбраны для него неподходящие». Причина неудач в реализации програм­мы большевиков, по его мнению, состояла в том, что с точки зрения экономической целесообразности принцип социализма не был творческим. Поэтому нельзя было российским «уме­ренным социалистам» надеяться на то, что в случае их возвра­щения на родину они смогут «продолжать строительство соци­ализма по-хорошему, в котором им будто бы помешали боль­шевики...» [81]. Отверг он и тезис о возможности мировой революции как необходимой предпосылке удачного строитель­ства социализма где бы то ни было, в том числе — и в России.

Именно в работах Б.Д. Бруцкуса и его коллег (Л. Лито­шенко, М.И. Туган-Барановского, В.М. Штейна, П. Чубутс­кого, А.Л. Рафаиловича и др.) и начала формироваться либе­рально-демократическая альтернатива государственному соци­ализму, учитывавшая общенациональные задачи российского общества. В журнале «Экономист» также сотрудничали до лета 1922 года (вышло всего пять номеров) преподаватели петер­бургских вузов, известные социологи, экономисты, филосо­фы, историки (П.А. Сорокин, С.Н. Булгаков, Н.А. Бердяев, Н.Д. Кондратьев, А.И. Тарновский, Е.В. Тарле и др..).

Нэп породил у Б.Д. Бруцкуса и его коллег надежду на ли­берализацию. В 1922 году Бруцкус какое-то время возглавлял комиссию по планированию сельского хозяйства. Не скрывал своих научных и политических взглядов: Октябрьскую рево­люцию считал трагедией, но не разделял и идеалов белого движения. В 1922 году на Аграрном съезде возложил на со­ветское руководство, ответственность за голод 1921 года. Пуб­лично выступал с критическим анализом проблем организа­ции большевиками централизованно планируемой и управля­емой экономики. В первом-третьем номерах журнала «Эконо­мист» опубликовал серию статей под названием «Проблемы народного хозяйства при социалистическом строе», затем из­данную отдельной книгой в 1923 году в Берлине, переиздан­ную позднее несколько раз [82]. Сегодня данная работа оце­нена доктором экономических наук из США Джоном Виль­хельмом, как «самое важное исследование по экономике на русском языке в этом столетии» [83].

Б.Д. Бруцкус, а еще ранее М.И. Туган-Барановский, не просто анализировали хозяйственные структуры России, а состоятельность социализма как положительной системы в целом. Концептуальным для них было понимание того, что нельзя рассматривать социализм как какое-то «конечное бла­женное состояние... надо в каждую эпоху решать конкретно те задачи, которые ставит жизнь»; человечеству можно ука­зать лишь самые общие директивы для его устремлений и «каж­дое его достижение будет сопровождаться возникновением новых противоречий, постановкой новых задач... Источником вековечного движения вперед человечества является творчес­кая человеческая личность» [84]. В предисловии к изданию 1923 года Бруцкус конкретизировал это положение примени­тельно к задачам социалистов: «Они обязаны... открыто ска­зать массам, что строй частной собственности и частной ини­циативы можно преобразовать», но его «нельзя разрушать, ибо... среди развалин ничего построить нельзя, его нельзя разрушать,... ибо неизвестно, что собственно придется стро­ить». И еще один довод в пользу своей концепции привел автор, подвергнув анализу капиталистическое производство в развитых странах: «кризисы не препятствуют капиталисти­ческому производству...», тем более, что они имеют тенден­цию смягчаться, «промышленный капитализм на высших ста­диях развивается в пульсирующем темпе» [85].

Сделав вывод о том, что прибыль и рента являются не исто­рическими, т.е. привходящими, а «логическими категориями хозяйства», и что без ценностного учета никакое рациональное хозяйствование ни при каком социально-экономическом строе невозможно, он видел единственный путь развития экономи­ки России в восстановлении свободного рынка, работе госу­дарственных предприятий на основе ценностного учета [86].

Самой слабой стороной социалистических построений боль­шевиков Бруцкус считал стремление централизовать «в руках своей бюрократии все распределительные функции». Это не только не способствовало росту производительности отдельных предприятий и отчуждало рабочих от производственного про­цесса, но главное — открывало «большой простор для различ­ных политических влияний на экономическую жизнь, которые в социалистическом государстве, где политическая власть окон­чательно слита с экономической, должны и без того проявлять­ся сильнее, чем в каком бы то ни было другом общество [87].

Оценивая факт перехода Советской России к нэпу, Бруц­кус подчеркнул, что нэп лежал уже не в плоскости социалис­тического хозяйства, как таковое понимается в марксизме; данную политику он рассматривал как возвращение к здраво­му смыслу, как реальную возможность выхода из экономичес­кого кризиса, в который ввергла страну, прежде всего, миро­вая война и в преодолении которого социальная революция не оказалась действенным средством [88]. Снасти страну можно было только на рельсах рыночного нэпа, на основе создания «экономических предпосылок индивидуальной свободы», без чего не могло быть и политической свободы. Одновременно Бруцкус, безотносительно к политическому устройству, при­знавал необходимость внесения в свободный меновым строй множества корректив, усиливающих позицию экономически слабых, что способствовало бы реализации политической, а не просто формальной свободы личности.

Б.Д. Бруцкус не только гениально предсказал многие из тех трудностей — бюрократизацию хозяйственной жизни, «су­перанархию» экономики, с которыми российское общество столкнулось затем на рубеже 80—90-х годов, но и теоретичес­ки обосновал либерально-демократическую альтернативу раз­вития с учетом интересов всего общества на основе углубле­ния и развития нэпа в экономической и политической облас­тях и завершения индустриальной модернизации России, на­чатой еще на рубеже веков.

Б,Д. Бруцкус и другие авторы, публиковавшие свои статьи в журналах «Экономист» и «Новая Россия», не только сфор­мулировали определенные теоретические положения, не со­впадающие с идеологическими постулатами большевистского руководства, но и обосновали обширную практическую про­грамму возрождения России. Резонно обратив внимание на то, что «социализм, как положительное учение, остался в марксизме неразработанным» и что многие прогнозы Маркса не оправдались, как и предсказания Н.И. Бухарина и других коммунистов «насчет немедленной мировой революции», про­возглашавшиеся в 1917—1918 гг. [89], эта группа российских ученых призвала большевистских лидеров к последовательной либерализации всех сторон жизни общества, в первую оче­редь, российской деревни, ибо крестьяне составляли более 80 процентов всего населения и несли «на себе все здание госу­дарства», питали «всю русскую культуру». Как заметил один из авторов, П.Чубутский, крестьянин должен построить на сво­ей земле разумное хозяйство, а не превращаться «в голодающе­го пенсионера, содержимого государством или иностранными филантропами»; для этого он должен обладать прочными и точ­ными, переходившими по наследству правами, и располагать широкой свободой хозяйствования [90]. Указывались и другие условия, необходимые для возрождения России и, в первую очередь: перестройка крестьянского хозяйства из чисто потре­бительского в промышленный тип, работавший на рынок; «становление хотя бы минимума крупной государственной про­мышленности, без чего современная государственная машина при любом строе существовать не смогла бы; одновременно — «государственное воспособление» развитию частного промыш­ленного предпринимательства, особенно в отраслях, призван­ных обеспечить прогресс сельского хозяйства и крестьянский рынок, а также городской спрос, что было бы в высшей степе­ни выгодно с точки зрения поддержания валютного курса.

Важным направлением успешного осуществления предпо­лагаемых мер рассматривалось развитие кооперации вообще, и сельскохозяйственной в частности. Последнюю предлагалось развивать не как призрачный «путь к социализму», а как соци­альную организацию, которая в «обедневшей стране с ослаб­ленной государственностью» должна была при условии принад­лежности земли кооперативно-объединенным десяткам милли­онов русских крестьян, а также при развитии государственного кредитования, различного вида льгот и всей финансово-кре­дитной системы в целом сформировать новью социальные свя­зи и отношения [91], помочь «России остаться Россией» [92].

К важным условиям возможной либерализации экономи­ческой, а также и политической жизни страны причислялось восстановление денежной и финансово-кредитной системы, для чего предлагалось опять-таки отказаться от «осужденных прак­тическим опытом и нашей и французской революционной эпохи системы твердых цен и монополии», ведущих к созданию двух рынков: официального и полуподпольного, разница между ценами на которых вела к подкупу продавцами «органов надзора», административного персонала, к превращению взяточ­ничества в государственный институт [93].

Смысл предложенных практических мер в широком смыс­ле состоял в главном: в новых условиях, условиях перехода к нэпу, подвигнуть руководителей страны на путь ее возрожде­ния на основе экономической разумности, практической целе­сообразности и гражданского мира. В узком смысле значение предлагаемого состояло в возможности привлечения к актив­ной работе на благо отечества где-то около 200 тысяч пред­ставителей российской интеллигенции, оставшейся в стране к началу 20-х годов. Ее лучшие представители составляли «моз­говой центр» российской науки до революции.

Идеи нэповской альтернативы находили в самой России многочисленных сторонников в среде беспартийной интелли­генции, специалистов разных уровней и отраслей. В 20-е годы, но крайней мере до 1927—28 гг., в стране существовали много­численные группы специалистов, разделявших указанные идеи и ратовавших за новые подходы во всех сферах общественной жизни. Согласно данным, до недавнего времени малоизвест­ным нашему читателю, сообщенным Н. Валентиновым, в пер­вой половине 20-х годов в «Торгово-промышленную газету» — орган ВСНХ, поступало ежемесячно «со стороны» не менее трех­сот статей; причем беспартийные экономисты, специалисты-инженеры выступали с предложениями и мнениями, которые зачастую не совпадали с тем, что «возглашало начальство ВСНХ». И так было до 1927 года, пока не надвинулась на страну «эпо­ха сталинизма и сталинских пятилетних планов» [94].

В Госплане, опять-таки до указанного рубежа, работала большая группа специалистов (В.Базаров, В.Громан, Н.Кон­дратьев и др.), которые отстаивали рыночный механизм хо­зяйствования, опиравшийся в значительной мере на тщатель­ное изучение стихийных процессов, выявление их развития, учет конъюнктуры и государственное регулирование. Однако во второй половине 20-х годов их оппоненты, сторонники директивных методов управления и примата целевых устано­вок в плане (Г. Кржижановский, С. Струмилин, В. Милютин, В. Мотылев и др.), «вооружились идеологическими постула­тами как дубинкой и осуществили стремительный маневр, переведя научный бой из экономической плоскости в полити­ческую [95]. Было покончено не только с «беспринципными» идеями, но и с их носителями. Так, В.А. Базаров был аресто­ван в связи с процессом 1931 года о «контрреволюционной организации меньшевиков», Н.Д. Кондратьев— в связи с «де­лом» так называемой Трудовой крестьянской партии (ТКП), которой не было не только де-юре, но и де-факто.

В аграрном секторе народного хозяйства также трудилась группа талантливых экономистов (Н. Кондратьев, Н. Мака­ров, А.В. Чаянов и др.). И если Б.Д. Бруцкус, П.Чубутский, Л. Литошенко и другие в основном отстаивали путь предпри­нимательского хозяйства фермерского типа, хотя и с нацио­нальными особенностями, то вторая группа пыталась соеди­нить достижения мировой и отечественной науки, прежде все­го — идеи «кооперативного социализма» с полезным потенци­алом общинных аграрных традиций России.

Магистральный путь модернизации сельского хозяйства эти аграрники видели в его отраслевой концентрации путем со­здания сети различных кооперативов, объединяемых в авто­номные кооперативные системы [96]. В какой-то степени эта перспектива гарантировала рационализацию сельскохозяй­ственного производства без закабаления крестьян финансо­вым капиталом или государством.

Однако и эта группа в конце 20-х годов была ошельмова­на, а затем и уничтожена [97]. К концу 20-х годов устано­вился режим личной власти диктатора, а уничтожение нэпа прошло под лозунгом ускорения строительства социализма. Была утрачена возможность развития общедемократической тенденции в России, либерализации ее экономической и поли­тической жизни на основе учета национальных и социальных особенностей страны.

Сделаем некоторые выводы. Прежде всего, результаты стро­ительства социализма по «рецепту Маркса», особенно в том вуль­гаризированном виде, в каком воспринималось это учение в пер­вой четверти XX века социалистической мыслью, в частности большевистским максимализмом, нигде не были бы лучше. Труд­но не согласиться с Б.Д. Бруцкусом, который еще в 1923 году писал: «Социал-демократия из партии переворота должна окон­чательно превратиться в партию социальных реформ во имя реальных, осязаемых интересов трудящихся масс» [98].

Введение большевиками в начале 20-х годов новой эконо­мической политики интенсифицировало разработку в оппози­ционных режиму кругах самостоятельных программ возрож­дения России. В среде известных экономистов, социологов, аграрников (Б.Д. Бруцкус, Н.Д. Кондратьев, Л.Литошенко, П.А. Сорокин и др.) новая экономическая политика стала рассматриваться как возможное стратегическое направление, в рамках которого было реальным завершение модернизации России, начатое еще в 90-е годы XIX века. Концепция либе­ральной модернизации России включала в себя, прежде всего, модель эволюции переходного состояния общества в модерни­зированное на основе создания рыночной экономики, социально-экономического плюрализма в оптимальном варианте, практической разумности и экономической целесообразности; в политической области — утверждение правового порядка и политической стабильности.

Социалистическая оппозиция, представленная в основном партиями социал-демократов и социалистов-революционеров, разрабатывала модель социального iipoipecca для России, со­четавшую процессы модернизации и социализации [демокра­тического социализма]. Основу их построений составляло от­межевание в критико-теорстическом плане от большевистс­кой политической и экономической практики. В оценочном содержании современных подходов создание их программ про­исходило в русле концепции «индустриального социализма», экстремистский вариант которого пытались реализовать боль­шевики, а центристский — меньшевики и эсеры. Централь­ным звеном разработок последних была идея демократизации всех сфер жизнедеятельности общества, что в экономической области предполагало создание смешанной, социально ориен­тированной экономики, а в политической — народоправство, политический плюрализм, расширение правового пространства.

Введя нэп, большевики в известном смысле дали «задний ход», который коснулся только сферы экономики, да и то в усеченном объеме. Утвердившись в виде жестких авторитар­но-бюрократических структур, советская партийно-государ­ственная система все бескомпромисснее реагировала на орга­нические потребности общества в целом и тем более на поли­тическую оппозицию. Большевистский тип некапиталистичес­кой модернизации в том виде, в каком он сформировался на протяжении 20-х годов, стал основой режима сталинизма.

ПРИМЕЧАНИЯ:

1. Ленин В.К Полн. собр. соч., Т. 45. С. 282.

2. Там же. Т. 42. С. 139, 140, 147, 148.

3. Там же. Т. 40. С. 251.

4. Ленинский сборник. XI. М., 1987. С. 423.

5. Бухарин Н.И. Экономика переходного периода // Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. М., 1989. С. 167.

6. Десятый съезд РКП(б), Протоколы. М., 1933. С. 352.

7. Троцкий Л.Д. Новый курс // Л.Д. Троцкий. К истории русской революции. М., 1990. С. 197-198.

8. Десятый съезд РКП (б). Протоколы. М., 1933. С. 348.

9. Правда. 1920. 5 ноября.

10. Книпович В. Направления и итоги аграрной политики. 1917— 1920 // В сб.: О земле. Вып. I. М., 1921. С. 42.

11. Ленин В.И. Полн. собр. соч., Т. 42. С. 139, 149.

12. Восьмой Всероссийский съезд Советов. Стенографический отчет. М.,1921. С. 42.

13. Покровский М.Н. Советская глава нашей истории // Больше­вик. 1924. №14. С. 16.

14. Кронштадт—21 // Красный архив. 1931. № 1.

15. Там же.

16. Там же.

17. Восьмой Всероссийский съезд Советов. Стенографический отчет. М., 1921 С. 41-42.

18. Там же. С. 47-48, 198-199.

19. Социалистический Вестник. 1921. № 4. С. 1-3.

20. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 371.

21. Социалистический Вестник. 1921. №5. С, 10.

22. Дан Ф.И. Два года скитаний (1919-1921). Берлин, 1922. С. 92.

23. Гимпельсон Е.Г. Путь к однопартийной диктатуре // Отече­ственная история. 1994. № 5—6.

24. Ленин исторический // Родина. 1990. №4. С. 16-17.

25. Десятый съезд РКП(б). Протоколы. М., 1993. С. 428, 432, 434, 437.

26. Мартов Ю. На пути к ликвидации // Социалистический Вест­ник. 1921. №18. С.15.

27. Ленин В.И. Полн. собр. соч., Т. 43. С. 25.

28. Десятый съезд РКП(б). Протоколы. М., 1933. С. 359-360.

29. Там же. С. 300-301, 365-366.

30. Ленин В.И. Полн. собр. соч., Т. 43. С. 62, 70-71, 100.

31. Там же. С.63.

32. Там же. С.354; Бухарин Н.И. Новый курс экономической по­литики // Н.И. Бухарин. Избранные произведения. М.,1988. С.27.

33. Ленин В.И. Полн. собр. соч., Т. 43. С. 58, 61.

34. Девятый Всероссийский съезд Советов. М., 1928. С.23-25.

35. Ленин В.И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 402.

36. Десятый съезд РКП (б). Стенографический отчет. М., 1963. С. 324.

37. Там же. С. 459.