Материал: Смагина С.М. Политические партии России в контексте ее истории

Своеобразные итоги официальных версий подвел на VIII съезде Советов (декабрь 1920 г,) В Л. Ленин, подчеркнув, что «...политика советской прямолинейности верна... желез­ное руководство пролетариата есть единственное средство, которое спасает крестьянин от эксплуатации и насилия» [11].

Неожиданным в начале 1921 г, явилось то, что забастовал призванный обеспечить «железное руководство» пролетариат. Это было связано с происшедшим в январе 1921 г. в Петрогра­де, Москве сокращением норм выдачи хлеба, хотя несколькими днями ранее на VIII съезде Советов речь шла о наличии на 15 декабря 1920 г. продовольственного фонда в размере 155 мил­лионов пудов с перспективой его роста до 300 млн пудов в ближайшем будущем. Кстати, в связи с данным утверждени­ем В.И. Ленина один из лидеров .меньшевиков Ф.И. Дан, за­метил: «Продовольственная политика, основанная на насилии, обанкротилась, ибо, хотя она выкачала триста миллионов пу­дов, но это куплено повсеместным сокращением посевной пло­щади» [12]. Жизнь показала, что цифра в 300 млн пудов оказалась завышенной, в 1921 г. разразился страшный голод.

11 февраля из-за прекращения подачи электроэнергии Пет­роградский Совет принял решение о закрытии 93 предприя­тий. 24 февраля на улицу вышли рабочие Трубочного, Бал­тийского и других заводов; в городе был введен комендант­ский час, запрещены митинги и сборища, а затем введено военное положение. Днем раньше, 23 февраля в Москве тоже забастовало несколько тысяч рабочих. Направившись к воин­ским казармам, они призвали красноармейцев в связи с ухуд­шением экономического положения присоединиться к демон­страции. Охранявшие казармы часовые открыли предупреди­тельный огонь поверх толпы.

Развеивался миф о высочайшей революционной сознатель­ности масс. «Построенная в шеренгу экономика расстроила ряды и замитинговала» [13], — так оценил сложившуюся си­туацию замнаркома просвещения, историк М.Н. Покровский. А потом громыхнул Кронштадт. 2 марта 1921 г. в Кронш­тадте — главной военно-морской базе Балтфлота без единого выстрела власть перешла к Военно-революционному комите­ту— органу руководства восставшими против советской вла­сти. Главный политический лозунг восставших звучал при­вычно: «Власть Советам!» Но было и продолжение: «Власть Советам, а не партиям?». Любопытен документ, напечатан­ный в один из мартовских дней в газете «Известия Военно-революционного комитета Кронштадта «На горьком опыте трехлетнего властвования коммунистов мы убедились, к чему приводит партийная диктатура. Немедленно на сцену выпол­зает ряд партийных генералов, уверенных в своей непогреши­мости и не брезгующих никакими средствами для проведения в жизнь своей программы, как бы она ни расходилась с инте­ресами трудовых масс... Создается класс паразитов, живущих за счет масс, озабоченный своим собственным благополучи­ем... Поэтому ни одна партия не имеет ни юридического, ни морального, никакого иного права управлять народом... Дело идет еще хуже, когда у власти стоит не одна, а несколько партий. Тогда в межпартийной сваре за преобладание у руля правления некогда думать и заботиться о народе... Вот поче­му на знамени восставшего Кронштадта написан лозунг «Власть Советам, а не партиям?». В другом документе кронштадтцев — редакционной статье, опубликованной в тех же «Известиях» 6 марта, давался анализ причин восстания. Одной из основ­ных называлось трагическое положение деревни. «Предпри­имчивые коммунисты, — говорилось в документе, — присту­пили к разорению крестьянства и насаждению советских хо­зяйств — усадеб нового помещика — государства». Восстав­шие призвали к «третьей революции», которая «выгнала бы узурпаторов и покончила бы с режимом комиссаров» [15]. Па общем собрании 1-й и 2-й бригад линейных кораблей, состо­явшемся в один из первых дней марта, в присутствии 16 тыс. кронштадтцев была принята резолюция, в которой содержа­лось свыше 20 пунктов с требованиями к правящему режиму. Главными из них были: свобода слова и печати для рабочих и крестьян, анархистов и левых социалистических партий; сво­бода собраний, профсоюзов и крестьянских объединений; ос­вободить всех политических заключенных социалистических партий, а также всех трудящихся, заключенных в связи с рабочими и крестьянскими движениями; создать комиссию для пересмотра дел заключенных в тюрьмах и концентрационных лагерях и т. д. (16).

Ситуация, действительно, была очень серьезной. Централь­ный Комитет РКП (б) оценил восстание как контрреволюци­онный заговор, подстрекаемый с Запада белогвардейцами, поддерживаемый кадетами, меньшевиками и эсерами. Воен­ные действия против восставших начались в ночь с 7 на 8 марта. Руководил ими Тухачевский. На 8 марта после нескольких переносов даты было назначено и открытие X съезда РКП (б). Руководители хотели уже в первый день работы съезда доло­жить делегатам о взятии крепости. Открытия съезда ждали и в Кронштадте. Даже когда начался обстрел крепости, часть кронштадтцев еще надеялась, что их требования услышат и съезд примет соответствующее решение. Под Кронштадт было мобилизовано около 1000 коммунистов, а также четвертая часть делегатов X съезда партии. К утру 18 марта крепость была взята. Власти не обнародовали точное количество погиб­ших ни с одной, ни с другой стороны. Но известно, что в отдельных частях, наступавших на Кронштадт, потери соста­вили 50% личного состава. Кронштадтцев судили чрезвычай­ные «тройки» и «двойки». К расстрелу было приговорено 2,1 тыс. человек, к различным срокам наказания — до 6,5 тыс. человек. По льду Финского залива в Финляндию смогло уйти около 8 тыс. человек.

По всей стране прошли аресты среди социал-демократов (меньшевиков) и эсеров. Данные партии на тот момент еще существовали полулегально, не переставая считать себя пос­ледовательными борцами за идеалы демократии и оставляя за собой право, критики правящей партии. Последние их пред­ставители пытались это реализовать на VIII Всероссийском съезде Советов, где, например, Ф.И. Дан назвал путь усиле­ния государственного вмешательства в сельскохозяйственное производство пагубным, создававшим в крестьянстве опору для контрреволюционных выступлений и ставившим под уг­розу дальнейшее развитие революции [17]. В таком же духе выступили и другие делегаты: социал-демократ Д. Далин и представитель меньшинства социалистов-революционеров В.К.Вольский [18].

Кронштадтские события были восприняты российской и заграничной секциями РСДРП как сигнал тревоги. В частно­сти, меньшевистский «Социалистический вестник» в связи с событиями в Кронштадте подчеркнул, что вооруженное свер­жение существующей власти было бы гибельным для судеб русской революции [19] и потребовал от местных организа­ций занять по отношению к нему отрицательную позицию.

Но, тем не менее, одним из уроков Кронштадта В.И. Ле­нин назвал необходимость усиления борьбы с меньшевиками и социалистами-революционерами [20]. Характерна судьба многих социал-демократов. Член ЦК РСДРП Д. Далин, со­стоявший в то время в штате преподавателей истории на Во­енно-технических курсах, был уволен и снят со всех видов довольствия [21], Ф.И. Дан не получил обещанного места работы в Москве [22], оба они в 1921 году были вынуждены выехать из страны. Еще осенью 1920 г. из страны выехал Ю.О. Мартов.

Кронштадтский мятеж был подавлен, но вопрос «что де­лать?» не был снят с повестки дня. Сегодня многие исследова­тели пишут о том, что нэп явился в известном смысле пере­ломной точкой в развитии большевизма, точкой, в которой ими многое было усвоено из программ своих оппонентов [23], и прежде всего — меньшевиков и эсеров, которые первыми предложили экономическую программу, воспроизведенную отдельными идеями нэпа.

Организация же этого перелома в политике большевиков, по крайней мере — попытка дать «задний ход" принадлежала В.И. Ленину с его поистине «выходящей из ряда вон» волею и способностью, но свидетельству оппонентов, брать «на себя ответственность... за смелые тактические движения» [24].

24 февраля 1921 г. комиссия Политбюро ЦК РКП(б) предста­вила Пленуму ЦК «Проект постановления о замене разверстки натуральным налогом», в основу которого был положен ленин­ский «Предварительный, черновой набросок тезисов насчет кре­стьян», написанный 8 февраля. Данный проект после обсужде­ния и доработки был предложен X съезду РКП (б) (8—16 марта 1921 г.) и принят, по существу, при полном единодушии.

Согласно принятому решению продразверстка заменялась продналогом, величина которого была почти в два раза мень­ше и определялась для крестьянина заранее, до начала посев­ной. Беднейшие крестьяне от налога освобождались, в то вре­мя как остальные, сдав налог, имели право распоряжаться излишками своей продукции в рамках местного хозяйствен­ного оборота [25].

Интересна в этой связи ленинская мотивация уровня ре­формационного поворота, совершаемого весной 1921 г., и структуры механизма овладения им. Их разработка и обеспе­чила поддержку предложенных мер. Большевикам удалось, — отмечал в сентябре Ю.О. Мартов, — сделать то, чего не смог­ли сделать Робеспьер и Сен-Жюст в ходе Великой французс­кой революции, осуществить «поворот к экономическому реа­лизму» [26].

Пришло, хотя бы частичное, осознание того, что кризис результат не просто определенных второстепенных противоречий системы, а между советской властью и ее социальной базой в целом. «Советская власть... колеблется» [27], - вот смысл понятой) на момент 8 марта 1921 г. с одновременным уяснением причин происходившего: разорительные последствия мировой и гражданской войн, демобилизация армий.

Заметна динамика в понимании поворота самой политики. На X съезде речь шла главным образом о пересмотре полити­ки в связи с необходимостью разработки антикризисных ме­роприятий, исходя из того, что, чем глубже, многослойнее кризис, тем более неординарными, радикальными в сравне­нии с предыдущей политикой должны быть меры выхода из него — полумеры не помогут. Поэтому съезд принял любо­пытную резолюцию «Советская республика в капиталистичес­ком окружении», в которой речь шла о необходимости увязы­вания существования Советской России с мировыми связями. В частности предлагалось установить нормальные торговые отношения с капиталистическими странами, предоставить им концессии на разработку естественных богатств страны с це­лью подъема производительных сил и улучшения положения рабочих.

Для подавляющего большинства делегатов X съезд РКП(б), в том числе и членов ЦК, диалектичность новых подходов была во многом непривычной. Так, содержание выступлений Л.Д. Троцкого на съезде в качестве содокладчика при обсуж­дении доклада П.Е. Зиновьева о профессиональных союзах свидетельствует о том, что он вел речь главным образом о программе выхода из кризиса как о системе «исключительных мер» и только! При этом он поддержал с целью восстановле­ния крестьянского хозяйства замену разверстки продоволь­ственным налогом, но для подъема промышленности и воз­рождения транспорта настаивал на использовании более «же­стких мер», с помощью которых Главполитпуть уже одержал «крупнейшую победу», проведя во втором полугодии 1920 г. шесть тысяч штук ремонта паровозов. Троцкий требовал, что­бы профсоюзы, объединяя на тот момент восемь миллионов человек и имея достаточно слаженный, хорошо работающий аппарат, были объединены с государственными органами и в частности — с хозяйственными, для решения ближайших эко­номических задач [28].

Представители так называемой «рабочей оппозиции» в лице их лидера А.Г. Шляпникова — второго содокладчика по воп­росу о профсоюзах, критикуя положение Троцкого о сращи­вании профсоюзов с хозяйственными органами как бюрокра­тический метод управления народным хозяйством, в то же время возражали против «китайской постепенности» в постановке хозяйственных вопросов В.И. Лениным. В выступлени­ях А.Г. Шляпникова, A.M. Коллонтай [29] речь шла, как и раньше, о «развернутых», т.е. социалистических (коммунис­тических) формах организации хозяйства как о ближайшем будущем. Положительным моментом в их программе была лишь попытка рассматривать широкую демократизацию общества как основу и метод социального прогресса и строительства нового общества.

Для В.И. Ленина же главным в той ситуации было найти выход из кризиса, и продналог рассматривался как одна из самых скромных мер в этом отношении; но одновременно зву­чала и прежняя нота: ни от чего основного в этапах движения к стратегическим целям нельзя отказываться, тем более — подрывать корни «политической власти пролетариата»; «план построения России на основах современной крупной промыш­ленности. .. имеем, — это план электрификации...», а без «уси­ления нашей промышленности... мы не можем двинуться даль­ше по пути к коммунистическому строю» [30].

Но очевидно стало и другое: ликвидация продразверстки означала отказ, хотя бы частичный, на время, от одного из важнейших начал концепции непосредственного перехода к социализму, которой до этого следовали большевики, — госу­дарственной монополии по отношению к сельскохозяйствен­ному производству и распределению продуктов. Пришлось признать, «что мелкий земледелец» должен иметь стимул, со­ответствующий его экономической базе, т. е. мелкому инди­видуальному хозяйству, а также, что «мы слишком далеко зашли по пути национализации торговли и промышленности, по пути закрытия местного оборота» [31].

Был извлечен еще один урок из опыта проведения преды­дущей политики, состоявший в признании того факта, что революционный энтузиазм масс может быть только вспомога­тельным элементом в процессе возрождения страны, что урав­нительность как один из главных идеологических постулатов революции не может выполнять положительную социальную функцию в условиях «основного строительства» и снятия на­пряженности в стране.

На этом этапе разработки новой экономической политики Ленин, оставаясь в рамках прежней концептуальной заданно­сти и классовых схем, предложил все-таки несколько иной методологический подход в формировании ее социального со­держания. Суть этого подхода состояла в признании ряда по­ложений, которые еще вчера показались бы более уместными в устах лидеров российских социал-демократов, а не больше­виков: «классы удовлетворяются не бумажками, а материальными вещами; «интересы... двух классов различны, мелкий земледелец не хочет того, что хочет рабочий» [33]. Были най­дены определенные переходные меры.

Таким образом, первоначальные представления о новой экономической политике были связаны с рассмотрением нэпа как способа снятия социальной напряженности в обществе, устранения угрозы свержения советской власти ее собствен­ной социальной основой с помощью экономических мер и «обходных» маневров. До сих пор основным постулатом ре­волюционеров было «ломать» капитализм. Теперь была по­ставлена совершенно иная задача — «оживить» торговлю, мелкое предпринимательство, капитализм, — получая возмож­ность подвергать их государственному регулированию лишь в меру их оживления. Объективно новая экономическая поли­тика отражала реально существующую и в послереволюцион­ный период тенденцию общедемократического развития Рос­сии; субъективно она была рассчитана первоначально на вы­ход из кризиса, ибо административно-командные методы уже не срабатывали.

После принятия нэпа важнейшим вопросом для многих в Коммунистической партии стал вопрос: каков же характер смены курса: тактический или стратегический? Безраздельно господствовавшая в умах коммунистов в годы гражданской войны бестоварная схема социализма объясняет, почему В.И. Лени­ну, раньше других в своей партии понявшему необходимость изменения путей движения к доктринальной цели, пришлось приложить массу усилий, чтобы в начале 1921 г. подвигнуть свое окружение и широкие массы коммунистов на отказ от политики «военного коммунизма».

В начале 1921 г. были приняты очень скромные, по мер­кам более позднего нэпа, меры — натуральный налог, мест­ный оборот, товарообмен.

Первые наметки были сделаны весьма осторожно, на осно­ве достижений предыдущего года. Декретом Совнаркома от 28 марта 1921 г. был установлен хлебный налог в размере 240 млн пудов (при среднем урожае) вместо 423 млн пудов по разверстке 1920 г. За счет торговли и обмена предполага­лось дополнительно получить еще 160 млн пудов, доведя тем самым планируемый минимум, необходимый для потребле­ния, до 400 млн пудов. Но все расчеты были развеяны в прах катастрофической засухой, наиболее сильно поразившей про­изводящие губернии Поволжья. По данным Всероссийского общественного комитета помощи голодающим, созданного спе­циальным декретом в июле 1921 г., число нуждающихся со­ставляло 10 млн человек. Пять месяцев спустя, на IX Всероссписком съезде Советов (декабрь 1921 г.) называлась цифра в 22 млн человек. В июле были приняты решения об эвакуации в Сибирь 100 тыс. жителей наиболее пораженных засухой рай­онов, а также об освобождении от натурального налога кресть­ян голодающих губерний. Было заключено правительственное соглашение с гуверовской Американской администрацией по­мощи (АРА) для получения хлеба из-за границы. Согласно дан­ным, приведенным председателем ВЦИК М.И, Калининым на III сессии ВЦИК в декабре 1921 г., через АРА на тот момент было получено где-то около 1600 тыс. пудов зерна [34].

Неурожай и голод сконцентрировали главное внимание на будущем урожае и положении крестьянства, что неоднознач­но было воспринято в партии. Некоторые («рабочая оппози­ция») заявили о «реформистском», даже «буржуазном» уклоне руководства. Ситуация усугубилась международной обстанов­кой. Капиталистический мир сумел в значительной степени справиться с кризисом, вызванным мировой войной, и дос­тичь определенной стабилизации. Следовательно, надежды на победу мировой революции стали призрачными: в Европе сло­жилось некое подобие социального мира [35].

Эти обстоятельства усилили полемику в партии. Большин­ство согласилось с необходимостью замены разверстки нало­гом, признав, что это необходимая антикризисная мера в кре­стьянской стране. Н.И. Бухарин образно назвал данный шаг «крестьянским Брестом» [36]. Другие напрямую связывали нэповский поворот с задержкой мировой революции. Напри­мер, Л. Б. Каменев, выступая на X съезде РКП (б), заявил: «Вопрос стоит так: как при данных отношениях удержать Советскую власть и удержать до того момента, когда пролета­риат в той или иной стране придет нам на помощь» [37].

Большинство коммунистов было уверено, что нэп — это передышка между двумя революционными волнами. Они рас­сматривали нэп как уникальное российское явление и были уверены, что в развитых странах подобная политика исполь­зоваться не будет; товарно-денежные отношения оценивались как капиталистические, их ликвидация опять-таки связыва­лась с победой во всемирном масштабе.

Эту позицию отстаивали известные партийные руководи­тели— В.П. Милютин, Е.А. Преображенский, Л.Д.Троцкий и другие. На XI съезде РКП (б) (март 1922 г.) Е.А. Преобра­женский — один из крупнейших партийных теоретиков-эко­номистов, пытаясь примирить традиционные представления о бестоварном социализме с нэповской реальностью, предложил рассматривать советский экономический строй как строй го­сударственного капитализма, т.к. власть и промышленность находились в руках у пролетариата, а экономические отноше­ния регулировались рынком [38].

Вплоть до XIV съезда ВКП(б) такая оценка нэпа и совет­ского экономического строя была распространена в Коммуни­стической партии, ее высказывали неоднократно и практичес­ки почти не оспаривали.

Таким, образом, поворот состоялся. Детали же проведения новой политики должна была уточнить практика, логика про­текавших процессов. 9, 16,29 августа, 5 и 6 сентября 1921 г. Совнарком рассматривал вопрос о товарообменных операци­ях. Кооперация получила определенные права. В случае сла­бости местных органов кооперации Наркомпрод мог привлечь к товарообмену и частных лиц. А 29 октября 1921 г., в докла­де на VII Московской губпартконференции был сделан вывод о том, что отступить пришлось дальше к государственному регулированию купли-продажи и денежного обращения, к «коммерческим отношениям» в целом.

Новым в разрабатываемой осенью 1921 г. программе было то, что относительно короткая в теоретических представлени-ях фаза переходного периода превращалась в длительный многоступенчатый процесс; и центральное место в этом про­цессе отводилось подтягиванию и преобразованию докапита­листических форм хозяйствования, к которым, в первую оче­редь, относили крестьянские хозяйства, с помощью мер и спо­собов, доступных и понятных крестьянину, например, рыноч­ной торговли, кооперации и т. н.

С провозглашением нэпа был отменен декрет о национали­зации мелкой и кустарной промышленности. Новым декретом от 7 июля 1921 г. предусматривалось право любого граждани­на открыть кустарное или промышленное производство. Про­веденная в марте 1923 г. выборочная перепись ЦСУ зарегис­трировала в европейской России 165781 промышленно-кус­тарное предприятие, из которых 88% принадлежало частни­кам, 3% — кооператорам и 7% — государству; остальные относились к иностранным концессиям.

Одновременно были сняты запреты на торговлю. Большин­ство крупных оптовых сделок частники заключали на бир­жах, которых уже к 1923 г. в стране насчитывалось 54, из них самая крупная — московская.

В декабре 1921 г. был принят декрет о денационализации мелких и части средних предприятий промышленности. Они были возвращены прежним владельцам или их наследникам. Была разрешена и аренда средств производства, причем сдано в аренду более трети всей массы промышленных заведений (преимущественно мелких и средних). Из них более полови­ны получили частные лица (обычно прежние владельцы). Часть предприятий, в основном пищевой промышленности, взяли в аренду кооперативы [39].

Определенный толчок был дан к привлечению иностранно-то капитала. Возникли концессии, т.е. аренда советских пред­приятий зарубежными предпринимателями. Первая концес­сия была учреждена в 1921 г., а в 1922 г. их было 15 (40], Но в отличие от отечественного частного капитала концессии были крупными предприятиями и действовали в основном в капиталоемких отраслях тяжелой промышленности РСФСР и Грузии: в горной, горнозаводской, деревообрабатывающей и др. Хотя концессии и смешанные предприятия тогда не полу-чили существенного развития, но оставили поучительный опыт, применимый сегодня при создании и функционировании пред­приятий, совместных с зарубежными партнерами.

С переходом к нэпу стала возрождаться кооперация как разветвленная система самодеятельных хозяйственных орга­низаций, оживилось крестьянское производство; крестьяне-единоличники производили 98,5% сельскохозяйственной про­дукции. Новая экономическая политика в этом варианте от­крывала дорогу экономике смешанного типа.

Необходимо было считаться с тем, что развитие такой эко­номики предполагало свою внутреннюю логику, имело свой собственный механизм саморазвития, далеко не во всем под­властный политической направленности имевшейся надстрой­ки и тем более доктринальной заданности большевистской программы. Пытались ли лидеры коммунистов разобраться в этих противоречиях? И как глубоко при этом зашел процесс пересмотра прежних представлений о путях достижения стра­тегических целей?

Представляется, что В.И. Ленин на последнем этапе своей жизни предпринял такую попытку, в основе своей не воспри­нятую и не понятую большинством даже из его ближайшего окружения. Как вспоминал Н. Валентинов, бывший в 20-е годы фактическим редактором «Торгово-промышленной газе­ты» (органа ВСНХ), позднее эмигрировавший из Советской России, о своем разговоре в марте 1928 года в Париже с членом ЦК ВКП(б) Г.Л. Пятаковым, именно в эти годы в партийной среде упорно насаждалась точка зрения, согласно которой последние ленинские статьи считались «очень неудач­ными». Об этом ему и заявил Пятаков, сославшись на мнение «многих других, в том числе и членов Политбюро», и подчер­кнув, что идеи, изложенные в них и особенно с обоснованием нэпа, лишь с «грехом пополам» можно назвать ленинским мировоззрением; скорее мировоззрение следовало бы признать «затхлым» и «реформистским» [41].

Аналогичное свидетельство привел в своем письме нарком финансов Г.Я. Сокольников советскому полпреду в Берлине Н.Н. Крестинскому, характеризуя впечатления от рассмотре­ния нэповских проблем на XI съезде РКП (б) (март-апрель 1922): «Кажется, самыми оппозиционными речами... были речи Ленина. Но и они как-то скользили но аудитории, не проникая в сознание слушающих, не трогая их, не интересуя совершенно...» [42].