В чем была суть тех подходов, с которыми пытался подойти В.И. Ленин в своих последних статьях и выступлениях к обоснованию социальной формулы прогресса для России и что вызвало негативную реакцию тогдашних «борцов за принципы» с одновременным признанием его оппонентами (в частности П.Н. Милюковым в 1924 г.), что «отступление могло бы пойти дальше, чем идет теперь», если бы Ленин был жив [43].
Ленин попытался на последнем этапе своей жизни разобраться в этих проблемах, поставив вопрос о месте и роли госкапитализма как достаточно целостной системы хозяйственной жизни, в социально-экономическом плане более соответствовавший формационному уровню России, чем социализм. И не случайно на XI съезде РКП (б) (март 1922 г.) он упрекнул коммунистов в мудрствовании насчет понимания его сути, подчеркнув, что нельзя решать созидательные задачи, заглядывая «в старые книги», тем более, что «...нет ни одной книги, в которой было бы написано про государственный капитализм, который бывает при коммунизме. Даже Маркс не догадался написать ни одного слова по этому поводу и умер, не оставив ни одной точной цитаты и неопровержимых доказательств» [44].
И, безусловно, необычной для многих коммунистов была постановка вопроса о переносе центра тяжести на «мирную» организационную, «культурную работу», как главное условие «постепеновского» движения. И при этом громадная роль отводилась кооперации в связи с изменением представлений о сущности и роли товарно-денежных отношений в переходный период. Она стала рассматриваться в духе некоторых традиций либеральной экономической мысли России (с работой известного экономиста М.И. Туган-Барановского «Социальные основы кооперации» Ленин знакомился специально) как главнейшая форма сохранения и развития социально-прогрессивной тенденции достижения обществом другого цивилизационного уровня. Отсюда: «... у нас, действительно, задачей осталось только кооперирование населения...». Эти выводы рождались на пересечении теоретических представлений о социализме, имевшихся у большинства коммунистов в тот период и, действительно, глубокого анализа ситуации, сложившейся но «по Марксу». Ленин дополнил идею социализма как государственной монополии идеей строя цивилизованных, культурных кооператоров, но в этой модели жестко оговорил приоритеты общественной собственности и государства.
Именно их наличие обусловило то обстоятельство, что в проходивших позже партийных баталиях на него ссылались, как правило, обе спорившие и противостоявшие друг другу стороны, демонстрируя монополию на право прочтения. Как заметил в полемическом задоре Г.Е. Зиновьев, выступая на XIV съезде ВКП (б) (декабрь 1925 г.) и касаясь содержания ленинского «завещания»: «У Ильича, как у дядюшки Якова — есть в корзине про всякого!». Сегодня очевидно, что Ленин как теоретик встал на путь пересмотра формационных характеристик будущего общества и главное — форм (способов) движения к нему, кое-что ревизовал в собственной позиции предыдущего периода, но как политик продолжал быть адептом тех идеологических постулатов, которые довлели над всей партией и воспринимались ее же членами как несомненное достоинство.
Сразу же выявилось противоречие между пониманием сущности экономической действительности как системы взаимодействия различных укладов и форм собственности и признанием их социальной и политической неравноправности: был поставлен вопрос о пресловутой «мере» допуска капитализма, за что преемники хватались всякий раз, когда возникала «угроза» для «чистого» социализма.
Не был исключен полностью тезис о мировой революции и в этой связи — о перспективе «окончательной» и «полной» победы социализма. И хотя более трезвая оценка сложившейся международной обстановки была произведена в 1921—1922 гг., но ссылки на революцию, идущую с Востока за счет втягивания его населения «с необычной быстротой... в борьбу за свое освобождение», создавали определенный идеологический стереотип, в середине 20-х гг. трансформировавшийся в теорию общего кризиса капитализма, в разработке которой приняли активное участие Л.Д. Троцкий, А.И. Рыков, E.С. Варга.
И, наконец, не было преодолено главное противоречие концептуального порядка, а именно: между пониманием движения на рельсах нэпа как своего рода экономической либерализации и требованием усиления роли политической надстройки в силу ее якобы особой, классовой («пролетарской») сущности в условиях многоукладности экономики, опасности перерождения и известной усталости революционного авангарда. Отсюда — утопичность мер в связи с признанной необходимостью «ряда перемен» в политическом строе, негативные моменты функционирования которого Ленина явно пугали: рост бюрократизации советского и партийного аппаратов; угроза раскола в партии из-за амбициозности, «конфликтности», самоуверенности её вождей; «вырывается машина из рук», аппарат «из рук вон плох» [45], — сетовал на XI съезде РКП(б) большевистский лидер. Но преодоление этих негативных явлений связывалось им не с реформированием, однопартийного режима или хотя бы легализацией политической оппозиции, а, как правило, с подбором — особенно в верхних эшелонах партийной и государственной власти — «особо и безусловно надежных», «особо проверенных», «сверхкомпетентных» контролеров.
А ведь тревожные тенденции в развитии партийно-государственных структур, курс на политическую монополию, закрепленный резолюцией X съезда РКП (б) о единстве партии, не прошли незамеченными в ее среде и вызвали появление разрозненных, немногочисленных по составу, зачастую даже конспиративных групп, которые в форме листовок, устной агитации выступали с критикой военно-коммунистического наследия в политическом курсе.
В первой половине 1921 г. ВЧК и особые отделы армий зафиксировали письмо, распространявшееся от имени «Организации низов РКП(б)». В нем как раз говорилось об огосударствлении партии, как «первом зле, которое нужно в корне пресечь», а также о «страшном бюрократизме, доходящем до старорежимного жандармского покроя», о желании «всех наших верхов быть высшими верхами», вследствие чего «пошли личные счеты, подлизывание, сплетни, злоупотребление и заискивание...». Обращалось внимание на то, что каждого рядового члена партии, поднимавшего вопрос «о верхах», тут же «считают врагом Советской власти...» [46].
Особенно заметным стало выступление Г. Мясникова, члена партии с 1906 г., занимавшего ответственные посты в партийном и советском аппарате Пермской губернии. В мае 1921 г. он направил в ЦК РКП (б) докладную записку, в которой с целью борьбы с бюрократизмом и повышения авторитета компартии среди рабочих и крестьян предложил «отменить смертную казнь, провозгласить свободу слова, которую в мире не видел еще никто — от монархистов до анархистов включительно» [47]. 23 июля Оргбюро поручило специально созданной комиссии разобраться с делом Мясникова. 1 августа член комиссии Бухарин передал документы Ленину и тот составил подробный ответ, в котором прозвучала крылатая фраза: «Мы самоубийством кончать не желаем и потому этого не сделаем». Ленин признал необходимость «гражданского мира», но категорически отверг тезис Мясникова о свободе печати, назвав его «сентиментально-обывательским» и подчеркнув, что свобода печати есть свобода политической организации и дать такое оружие буржуазии, «значит облегчать дело врагу, помогать классовому врагу» [48]. После ответного письма Мясникова и публикации его статьи «Больные вопросы» Оргбюро решением от 22 августа признало его тезисы не совместимыми с интересами партии и обязало не выступать с ними на партсобраниях; в марте 1922 г. он был исключен из партии. Одним из требований, которое выдвигал Мясников, было требование разрешения крестьянской самоорганизации. Еще в марте 1921 г. ЦК РКП (б) выступил против легализации крестьянских союзов. В связи же с предложением Мясникова Зиновьев заявил ему: «Вы или эсер или больной человек». Этим было сказано многое. В декабре 1921 г. ЦК РКП (б) принял решение о запрещении легализации части эсеров и об «искоренении» политического влияния меньшевиков.
Позиция Ленина по этому вопросу была исключительно жесткой, уверенность в том, что Чернов и Мартов «частью по глупости, частью по фракционной злобе на нас, а главным образом по объективной логике их мелкобуржуазно-демократической позиции» служат в лице Милюкова «буржуазии» [49], была непоколебимой. «Мы не разрешим продавать политической литературы, которая называется меньшевистской и эсеровской и которая вея содержится на деньги капиталистов всего мира», — это из доклада на XI съезде РКП (б) (март 1922 г.). В письме Сталину от 17 мая 1922 г. В.И. Ленин дал еще более конкретные указания: «К вопросу о высылке из России меньшевиков, народных социалистов, кадетов и т. п... По-моему, всех выслать... Делать это надо сразу. К концу процесса эсеров, не позже. Арестовать несколько сот и без объявления мотивов — выезжайте господа! Всех авторов «Дома литераторов», питерской «Мысли»; Харьков обшарить... Чистить надо быстро, не позже конца процесса эсеров».
И не менее резко по отношению к беспартийной интеллигенции, преподавателям высших учебных заведений, пытавшимся в печати (например, журнал «Экономист») выступать с критическими замечаниями в связи с проводимой политикой: «Журнал является... органом современных крепостников, прикрывающихся, конечно, мантией научности, демократизма и т. п.». И здесь же последовало предложение, реализованное спустя несколько месяцев» — препроводить подобных преподавателей и членов учёных обществ... в страны буржуазной демократии» [50].
В августе 1922 г. (по докладу Зиновьева) было принято решение XII конференции РКП (б) «Об антисоветских партиях и течениях», почти слово в слово повторившее данную оценку. «Инакомыслие» указанного плана согласно большевистскому пониманию сущности системы диктатуры пролетариата и руководящей роли их партии и в условиях нэпа не воспринималось как конструктивный элемент строительства.
В этом же году была совершена жестокая расправа над православным духовенством, поводом для которой послужил отказ верующих г. Шуи отдать властям церковные ценности. Последние изымались согласно решению (март 1922 г.) большевистского руководства об их повсеместном изъятии. Кстати, в своей беседе с корреспондентом газеты «Известия ВЦИК» в марте 1922 г. после данного решения патриарх Тихон обратил внимание на то, что «в церквах нет такого количества драгоценных камней и золота, чтобы при ликвидации их можно было получить какие-то чудовищные суммы денег...», и выразил сомнение в том, что на практике намеченная мера даст «ожидаемый результат...» [51]. Это подтвердил и фактический руководитель всей акции Троцкий, в письме к П.А. Красикову заметивший, что в основном в церквях осталось лишь «громоздкое серебро», главные же церковные ценности «уплыли за годы революции». Реакция В.И. Ленина была иной. В «строго секретном» письме Молотову от 19 марта 1922 г. он предложил «проучить эту публику», расстреляв «по этому поводу» как можно «большее число представителей реакционного духовенства», чтобы «на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать». Ленин посчитал, что настал исключительно благоприятный и даже «единственно возможный» момент для проведения акции, связанный в первую очередь с «отчаянным голодом», а также с кануном Генуэзской конференции, после которой эти меры могли стать «политически нерациональными, может быть, даже чересчур опасными» [52]. В последующие месяцы примерно 20 тысяч священников и верующих были арестованы. За патриархом Тихоном, согласно этому же ленинскому письму, была установлена жесточайшая «слежка», о результатах которой Дзержинский и Уншлихт еженедельно докладывали на заседаниях Политбюро [53].
Но особенно жесткую позицию Ленин занял в отношении меньшевиков, эсеров и представителей других социалистических партий, за «все виды деятельности» которых предлагалось «расширить применение расстрела (с заменой высылкой за границу)», для чего настойчиво рекомендовалось «найти формулировку, ставящую эти деяния в связь с международной буржуазией и ее борьбой с нами...» [54].
Согласно данным Биохроники, 21 января 1922 г. Ленин получил письмо от Троцкого с сообщением о выступлении на молодежной конференции одного из меньшевиков, который, ссылаясь на высказывания Ленина о государственном капитализме, утверждал, что новая экономическая политика является возвратом к капитализму; в ответ Ленин продиктовал письмо Троцкому о необходимости пресечения контрреволюционной деятельности меньшевиков, дал указание поговорить по этому вопросу с заместителем председателя ВЧК И.С. Уншлихтом, выразил желание написать статью на данную тему, предложил разоблачить в печати «злостный характер выступления данного меньшевика» [55].
И все же некоторые меньшевистские лидеры надеялись на «благоразумие» большевиков и, прежде всего, В.И. Ленина. Еще 11 мая 1921 года, будучи подвергнутым предварительному заключению, известный меньшевистский публицист Н.А. Рожков обратился к Ленину с письмом. В нем автор пытался доказать, что «без юридических гарантий, без правового порядка» частная инициатива невозможна», а правовой порядок в свою очередь несовместим с диктатурой [56]. В воззвании ЦК РСДРП, написанном в это же время и адресованном всем трудящимся, подчеркивалось: «Признавая свое полное бессилие в идейной борьбе с «ничтожной», но ее словам, «группой меньшевиков», правящая партия решила покончить с «легальностью» социалистических партий и вернуться к системе террора» [57].
В течение 1921—1922 гг. всеми правдами и неправдами большевики с помощью ОГПУ добивались дискредитации своих политических оппонентов и «самороспуска» их партий. Летом 1922 г. в Москве состоялся сфальсифицированный процесс над 34 видными членами партии эсеров, обвиненными в контрреволюционной террористической деятельности. Слухи о подготовке процесса начали распространяться в среде социалистической эмиграции еще зимой 1921—1922 гг. Затем в Берлине на средства автора была опубликована брошюра некоего Г.Семенова (Васильева) «Военная и боевая работа партии социалистов-революционеров за 1917—1918 гг.» с одновременным переизданием ее в Москве. Лидер меньшевиков Ю.О. Мартов выступил в одном из апрельских номеров «Социалистического Вестника», издававшегося в Берлине, со специальной статьей, назвав эту публикацию не чем иным, как провокацией и обратив внимание на то, что сразу после ее появления было состряпано «дело» против социалистов-революционеров. «То, что обычно творилось под спудом, — писал он в заключение, — впервые открыто выявилось во всем своем безобразии» [58]. В защиту социалистов-революционеров выступила даже немецкая коммунистка Клара Цеткин. «Заграничная делегация партии социалистов-революционеров» — их представительный орган за рубежом опубликовал в Берлине специальную подборку материалов о подсудимых, прокомментированную К. Каутским и другими социалистами [59]. Это был своего рода ответ на историческую часть государственного обвинения, представленного на московском процессе государственным обвинителем Н.В. Крыленко [60]. Согласно данным берлинского издания, на 12 эсеров [А. Гоц, Дм. Донской, Е. Ратнер, Н. Иванов, Е. Иванова, Н. Артемьев, Е. Тимофеев и др.] приходилось в общей сложности 240 лет революционной работы, 70 лет тюремного заключения, 5 человек в свое время побывали на царской каторге, двое (Гоц и Иванов) стояли под виселицей. В январе 1924 года смертный приговор был заменен пятилетним тюремным заключением с последующей ссылкой. На созванном в марте 1923 г. «съезде» ПСР 50 эсеров заявили о роспуске этой партии и призвали ее членов вступать в РКП(б). В 1923—24 гг. аналогичная судьба постигла и ряд меньшевистских организаций, хотя добиться официального заявления о роспуске всей партии правящему режиму так и не удалось.
Таким образом, к середине 20-х годов в СССР были насильственно ликвидированы остатки многопартийности и окончательно утвердилась политическая и государственная монополия РКП (б), в том числе — и в идейно-духовной сфере жизни общества. Этот процесс сопровождался целым рядом кампаний, связанных с разоблачением «идейной, идеологической (в науке и искусстве) контрреволюции» [61]. Как посетовал один из большевистских авторов, историк В.И. Невский, различить се было «в миллион раз труднее» чем обычную, особенно в связи с экономическими трудностями. При этом он подверг критике «за идеализм» академика Вернадского, физика Эйнштейна и т. д., подчеркнув, что наступление на пролетариат пошло «по всему фронту» [62]. В 1922 г. по решению Политбюро ЦК РКП (б) был усилен контроль за интеллигенцией. Руководителям ГПУ было поручено проверить благонадежность всех печатных изданий, творческих союзов, а также создать специальную комиссию по высылке из страны.
19 мая 1922 г. В.И. Ленин в письме Ф.Э. Дзержинскому в связи с подготовкой вопроса о высылке за границу представителей интеллигенции предложил ряд конкретных мер: обязать членов Политбюро уделять 2—3 часа в неделю на просмотр изданий и книг, проверяя исполнение, требуя письменных отзывов и добиваясь присылки в Москву без проволочки всех некоммунистических изданий; предлагалось собирать систематические сведения о политическом стаже, работе и литературной деятельности профессоров и писателей [63]. Данная работа завершилась арестом и высылкой за границу в 1922 году 160 выдающихся представителей отечественной культуры и науки. Среди них было немало таких, которые подобно высланному литератору А.С. Изгоеву, лично знакомому с A.M. Горьким, были готовы на «все, что угодно — ...концентрационный лагерь, снега Сибири и Архангельска, глухие кочевья Оренбургской губернии или Киркрая», но только не на «прекрасные мостовые Берлина...» [64], не на расставание с Родиной.
Таким образом, введя нэп и сделав определенные таги по пути экономического плюрализма, большевики оказались не в состоянии перенести новации нэпа на политическую область. Не решившись на легализацию политической оппозиции, РКП (б) взвалила на себя непосильный для одной партии груз политической ответственности за все, что происходило в разоренной, многоукладной стране. Этим она обрекла себя на превращение в государственную структуру репрессивно-диктаторского характера.
2. СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ И ЛИБЕРАЛЬНО-ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ АЛЬТЕРНАТИВЫ БОЛЬШЕВИСТСКОМУ НЭПУ
Об опасности гипертрофирования роли государственного принуждения и вообще о необходимости демократизации советской государственности неоднократно ставили вопрос российские социал-демократы (меньшевики) и социалисты-революционеры, к этому времени находившиеся в основном за границей.
Решения X съезда РКП (б) вызвали у социал-демократов двойственное чувство. С восторгом был воспринят тот факт, что «Ленин отступает» [65], хотя почти сразу же пришло осознание недостаточности данного отступления. Обращалось внимание на тот факт, что кроме необходимости учета экономических требований крестьянства важна его «политическая реабилитация». Соглашение с крестьянством, подчеркивалось в редакционной статье «Социалистического Вестника», только тогда будет реализовано и даст результат «примирения деревни с революцией», когда оно станет соглашением о «прекращении так называемой диктатуры пролетариата, т.е. диктатуры комиссаров над почти бесправным пролетариатом и совершенно бесправным крестьянством...» [66].
И заграничная меньшевистская секция и ЦК РСДРП были единодушны в том, что, сказав «А», большевикам необходимо произнести и «Б», иначе производительные силы страны не смогут подняться из пепелища. В резолюции «О продналоге», принятой ЦК РСДРП в апреле 1921 г., содержался пункт о том, что X съезд РКП (б) абстрагировался от необходимости уточнения характера взимания продналога, который должен «падать лишь на излишки собственного потребления». Отсутствие такого разъяснения могло привести к бюрократическому произволу и фактическому взиманию все той же разверстки. Но основное внимание в резолюции обращалось на политические требования. Социал-демократы все еще надеялись, что большевиков удастся убедить в необходимости реформирования однопартийной системы.
В воззвании «Что же дальше?», принятом спустя несколько дней на заседании ЦК 19 апреля 1921 года («апрельские тезисы»), были повторены политические лозунги меньшевистской платформы «Что делать?» (1919 г.): свободные выборы в Советы всех уровней; гарантии неприкосновенности личности и отмена административных расправ; фактическая свобода слова и печати; гарантия свободы союзов [67]. В экономической области основные позиции меньшевиков остались на уровне их программы 1919 года: необходимость длительного переходного периода, формирование смешанной экономики на основе реалий российской действительности в условиях нэпа (многоукладности), отказ от тупика государственно-административного псевдосоциализма, формирование ниш для различных форм собственности в переходном состоянии общества при условии регламентации его социальной структуры в целом.
Несмотря на изгнание своих лидеров из страны, меньшевики пытались в очередной раз «достучаться» до своих «друго-врагов» — большевиков. Красной нитью через все материалы меньшевистской печати проходит мысль о противоречивости ситуации в советской России после введения нэпа, вызванной несовместимостью диктатуры и однопартийности с новыми процессами в экономике. В одной из наиболее интересных статей «Ленин против коммунизма», посвященных анализу характерных черт российской действительности начала нэпа и связанных с анализом ленинской работы «О продовольственном налоге» (апрель 1921 г.), Ю.О. Мартов обратил внимание на концептуальное противоречие теоретических попыток В.И. Ленина осмыслить первые шаги: «в момент, когда он, пытаясь радикально ломать экономическую политику, фактически порывает с коммунизмом, он прежде всего заявляет, что диктатура большевиков именно при такой ломке должна остаться неприкосновенной». По мнению Ю.О. Мартова, это было тем более опасно в стране, где «красуется громадная пирамида военной и гражданской бюрократии» [68], которая лишь видоизменилась при большевистском режиме и уничтожить которую новым структурам не удалось.
В январе 1922 года Ю.О. Мартов вновь подчеркнул, что «период революционной диктатуры, оправданной фактом, гражданской войны, закончился» и что необходимо перейти к «правовому режиму демократии», так как хозяйственное развитие страны требует «правового строя, ликвидации диктатуры и установления хотя бы некоторой законности» [69].
Меньшевики надеялись, что «экономический реализм» нэпа приведет к политической демократизации и даже коалиции большевиков с другими социалистическими партиями, но уже с середины 1922 г. они были вынуждены констатировать усиление террора по отношению к оппозиционным партиям. Оригинальное объяснение этому опять-таки дал Ю.О. Мартов: большевики усилили репрессии в связи со стремлением «пристроить» обе части своего аппарата «хозяйственников» и «чрезвычайщиков»; преследование инакомыслящих означало усиление той части советских управленцев, которая была связана с репрессивным механизмом власти [70].
Более Солидным и доказательным в меньшевистском анализе происходившего в первой половине 20-х годов в России выглядел вывод, окончательно оформившийся в их прессе к середине 1922 года и ставший доминирующим на протяжении последующих лет о том, что РКП (б) перестала отражать интересы какой-то части рабочего класса, став партией высшего слоя бюрократов-управленцев. Причины и смысл ее перерождения социал-демократы увидели в том, что, став властью, она перестала быть партией, слившись с государственным аппаратом, превратившись «в его неотрывную часть» [71]. «Партии как самостоятельной силы уже нет, а есть только партия как вход в царство бюрократическое», «одна партия — никакая партия», резюмировал происходившее социал-демократ Ст. Иванович спустя несколько лет.
Этим же социал-демократом было высказано страшное пророчество: «Не силы, коммунизмом побежденные, а силы, коммунизмом выпестованные, положат конец его господству. Не «белогвардейцы», помещики, монархисты... и прочие жупела коммунистической пропаганды и агитации, а вот те, которые называются «коммунистами», комсомольцами, красными командирами, красными спецами, сочувствующими, беспартийным активом — вот они положат конец коммунистической партии и своему собственному долговременному переодеванию в Дурацкие костюмы коммунизма», появятся «во множестве «красные предатели»..., они закончат конечный счет» [72].
Теоретики меньшевизма оценили программу политической реорганизации, предложенную Лениным, как своего рода «заплаты», которые не могут изменить политическую систему в сторону демократизма, подчеркнув, что Ленин остался социальным утопистом, так как не увидел связи между «строем партийной диктатуры» и бюрократизацией государственного аппарата, того, что при однопартийной структуре политического управления «не может быть честной и дешевой администрации, добросовестных и хороших чиновников». Поставленная Лениным задача — создание целесообразного государства по принципу «величайшей экономии» при сохранении основ существующего режима являлась неразрешимой задачей, своего рода «квадратурой круга» [73],
25 февраля 1924 года меньшевик Ф. Дан выступил на эмигрантском собрании в Берлине с докладом о кризисе большевистской диктатуры. По его мнению, нэп уже в 1924 году обнаружил известную несостоятельность, так как экономическая уступка не была дополнена политическими уступками, вследствие чего росло недовольство среди рабочих, в армии, особенно — в крестьянстве, что и служило объективным свидетельством кризиса [74].