Материал: Смагина С.М. Политические партии России в контексте ее истории

Именно этими двумя группами (демократических кадетов и «Крестьянской России») была проведена громадная работа по внедрению идеи демократической коалиции в среду социалис­тической эмиграции, в какой-то своей части продолжавшей оставаться в теории — на старых партийных идеологемах, в частности, «войны с буржуазией», в тактике — на отрицании соглашений с несоциалистическими группировками. В частно­сти, вышеобозначенную позицию в начале 20-х годов заняли два социалистических издания: меньшевистский «Социалисти­ческий вестник» и «Революционная Россия» В.М. Чернова, по-прежнему настаивавшие на отказе от коалиции «с буржуазией» и пропагандировавшие «войну с ней». И в какой-то степени именно данная позиция В.М. Чернова обусловила падение его авторитета как лидера в эсеровских кругах и незначительность влияния возглавляемой им «Заграничной делегации эсеров».

Заявив о демократической направленности своих изданий и об их формальной беспартийности, ибо как заметил редактор «Крестьянской России» А.А. Аргунов, великий ликвидатор — жизнь разнесла, разметала прежние партии, а новые не появи­лись (21], данные группы достаточно четко сформулировали свое политическое кредо. Главным в нем был отказ от призна­ния за классовой борьбой значения «созидающей и воспитыва­ющей силы», как и от идеи воссоздания «монопольно-классовых партий» [22]. Подтверждался тезис о том, что «новая Россия» мыслилась демократической со свободным волеизъяв­лением всех слоев населения, исключавшим возможность «дик­татуры класса, партии или лиц» и обеспечивавшим коалицию «руководящих сил», чуждых как «политически-реставрацион­ных устремлений, так и социалистического экспериментатор­ства» [23]. Коалиционная демократия должна была реализо­вать грядущую положительную программу действий методом «эволюционным», путем политических и социальных реформ.

Большое значение в тех условиях приобрело осмысление факторов, как способствовавших, так и препятствовавших оформлению коалиции. В числе положительных моментов назывались, во-первых, «пережитые опыты», «крахи в боль­шом и малом масштабе», которые претерпели в свое время все политически партии и группы, оказавшиеся за границей. Приобретенный же опыт учил, что «прежней тактикой сепа­ратизма, непримиримости» они могли вновь ввергнуть и себя, и страну в хаос. Только создание коалиции в разных видах и формах, превращение ее в регулятивный метод непосредствен­ных действий и планов позволили бы избежать появления еще одного эмигрантского парламента без аудитории или кружка политического саморазвития [24]. Во-вторых, положительным явлением представлялся факт осознания частью эмиграции «себя политически», наличия в ней «много здорового и ценно­го», проявившегося в частности в усилившейся тяге к коали­ции эмигрантской молодежи и культурных слоев, что само по себе уже не позволяло мерить се «старой меркой» [25]. В-третьих, усилению объединительных тенденций, в том чис­ле — и в среде социалистической эмиграции должно было спо­собствовать постепенное уяснение той опасности, которой подвергала себя демократия «бездействием», опасности спра­ва и слева, от монархистов и большевиков, которые пытались овладеть «ареной эмиграции», пока ее демократические круги занимались самодифференциацией и пребывали в перегово­рах по поводу «республики», «демократии» и т.д.

Одновременно существовал ряд факторов, затруднявших дело демократического объединения. В демократической прессе обращалось внимание на три, в их числе, прежде всего, раз­ношерстность состава многих кружков и групп, стремивших­ся сохранять «свою неприкосновенность» и «разгороженных друг от друга». Более опасным считаюсь еще не изжитое «прин­ципиальное отрицание» коалиции, уходившее корнями в партийную идеологию, что особенно было свойственно имен­но социалистическим эмигрантским кругам и связывалось с проникновением в социалистические партии психологии большевизма с их идеей захвата власти. На этот факт особое вни­мание обратил социал-демократ Ст. Иванович, призвавший преодолеть «бесовское» в русском социализме», разобраться в «теоретических зарослях социалистической интеллигенции» и отказаться от «социального утопизма», отдавая отчет в том, что социализм «только часть в системе общественных сил» [26]. И, наконец, в качестве третьей причины, ослаблявшей «пси­хологическую готовность» к демократической коалиции, еди­нодушно назывались «неудачи в прошлом», связанные с реа­лизацией попыток коалиционных начинаний в 1917 г., в годы гражданской войны и затем за границей, когда даже при ре­шении вопроса о помощи голодающим в России левые и пра­вые круги эмиграции отказались сотрудничать друг с другом и образовали отдельные комитеты. И, тем не менее, констати­ровалось наличие перелома в настроениях и усиление интере­са к коалиции среди социалистов.

Поэтому принципиально важными для успешности реализа­ции объединительных планов назывались, во-первых, ясность программы и, во-вторых, ее сжатость, не исключавшие, впро­чем, определенной свободы действий и взглядов участников, хотя одновременно выдвигалось требование отработки четкой организационной формы, обеспечивавшей большую степень ответственности входивших в коалицию и ее устойчивость. При этом предлагалось всем участникам, особенно социалистичес­ким группам, преодолеть «партийность в кавычках, привезен­ную с родины», «затхлый дух кружковщины, подозрительность», «партийность, возводимую в догму», а также моменты лично­го порядка — борьбу самолюбий, борьбу лидеров, напоминав­шую «перебранку давно ссорящихся людей» [27].

Но главными оставались программные вопросы. Общим требованием участников складывающейся коалиции стало гря­дущее превращение России в демократическую республику.

При этом в социалистической доктрине уточнялись кон­цептуальные моменты. Прежде всего, шло осознание того, что, как заметил один из сторонников коалиции социал-демократ Ст. Иванович, «не социализм, кое-что уступающий капитализ­му, а капитализм, кое-что уступающий социализму» [28], -таким должно было стать будущее России. Не отрицая в це­лом социалистическую перспективу, данный автор рассматри­вал возможность се реализации лишь как «результат сложно­го и длительного процесса социальных реформ, осуществляе­мых в обстановке максимального развития политической де­мократии», в том числе — и в деревне, где нельзя уничтожать частную собственность, а можно было только преодолеть ее «постепенным вчленением в социально-экономические отношения элементов коллективизма». И вообще, как настаивали многие сторонники коалиции, «режим социальной революции» не способен производить, он способен только отнять у одних и дать другим; при этом лучше и успешнее всего отнимал сол­дат, профессией которого являлось насилие. Весьма опреде­ленно высказался на этот счет известный социолог Питирим Сорокин, активно сотрудничавший в «Крестьянской России» и входивший в начале 20-х годов.в се редакцию. Он неодно­кратно обращал внимание на то, что напрасно «врачи соци­альных болезней» слишком уверовали в спасительность вне­шних, чисто механических мер врачевания» в виде замены одних декретов другими, одних общественных институтов ины­ми, одного «политического фасада» другим. В деле творчества и созидания новых общественных форм роль механических мер очень скромна и редко давала прочные результаты — таков был его вывод [29]. В статьях и выступлениях Питири­ма Сорокина была всесторонне обоснована необходимость ори­ентации именно на постепенность социальных изменений, учет человеческой «цены» социальных перемен, а главное — важ­ность понимания целесмыслового фактора человеческого по­ведения не только как основной «скрепляющей» классовых образований, но и как основы самоорганизации демократи­ческого общества, демонстрирующего «всю утопичность и в то же время всю ретроградность монопольно-классовых партий» и аналогичных доктрин, построенных на этой «квази-демок­ратической и революционной мысли» [30].

И в этой связи особенно критиковался марксизм и его ор­тодоксальные защитники за «безнадежные оценки», даваемые последними крестьянству в социальной иерархии, призванной обеспечить общественный прогресс. Все выпуски альманаха «Крестьянская Россия», значительная часть материалов, по­мещенных в «Современных записках», особенно в рубрике «На Родине», «Русском экономическом сборнике» — издававшем­ся экономическим кабинетом профессора С.Н. Прокоповича, были посвящены данной проблеме. По этому вопросу с ними солидаризировался и В.М. Чернов. Будучи принципиальным противником коалиции, тем не менее уже в первых номерах «Революционной России» в открытой им рубрике «Программ­ные вопросы» он подверг критике «научный социализм» в лице господствовавшей марксистской социал-демократической шко­лы, назвав его «однобоко-индустриальным социализмом» за игнорирование аграрного вопроса, превратившегося, но его мнению, вследствие европейской войны в.«мировой вопрос». Главным же пороком марксистской социологической схемы он считал восприятие крестьянства лишь как «пассивного материала», вовлекаемого в орбиту социалистических преобра­зований только «воздействием извне» [31].

И все-таки основную теоретическую работу в данный пе­риод по обоснованию места и роли крестьянства в общециви­лизационном процессе и демократическом возрождении Рос­сии выполнили идеологи из «Крестьянской России» (С.С. Мас­лов, П.А. Сорокин, А.А. Кизеветтер и др.). Как писал один из авторов, эсер С.С. Маслов, почти все ветви российской обще­ственной мысли заботились лишь о том, чтобы укрепить кре­стьянство в его «несоциалистической позиции» и, согласно марксистской доктрине, заставить вверить собственную ди­кую культурную отсталость и враждебность «социально-поли­тическому мессии — пролетариату». В связи со стремлением искупить историческую вину перед ним С.С. Маслов и другие провели глубокий анализ социально-экономических и духов­но-культурных подвижек, происшедших в условиях жизнеде­ятельности крестьянства в связи с мировыми и российскими катаклизмами. Публиковался и становился достоянием эмиг­рантской общественности громадный статистический матери­ал, связанный не только с аграрной историей России начала XX века, но и Германии, Чехии и других европейских стран и свидетельствовавший о том, что оценки крестьянства маркси­стскими экономистами не оправдались, ибо повсеместно тру­довые хозяйства проявили громадную устойчивость и «силы роста», пойдя по пути «самоперестройки» [32]. Аграрная ре­форма, проводившаяся в начале 20-х годов в двенадцати ев­ропейских странах, оживление крестьянских хозяйств в нэ­повской России свидетельствовали как о перемещении «оси политической жизни», так и об усложнении составлявшихся до сих пор «социальных гороскопов». На свое «тройное осуж­дение», согласно приведенным данным, крестьянство ответи­ло «тройным ростом» — хозяйственным, культурным и поли­тическим, превращаясь в самостоятельную общественно-по­литическую силу. Выделялись два обстоятельства, изменяв­шие повсеместно деревенский быт: прежде всего, развитие кооперативного движения, внесшего целый мир новых идей, взглядов, настроений и поступков, а также укрепление «де­мократического основания современной политической жизни», в том числе — и в деревне, выразившееся в развитии местно­го самоуправления, отработке механизма всеобщего избира­тельного права при выборах в парламент и т.д. [33].

Интересные рассуждения были приведены в статье Пити­рима Сорокина «Город и деревня», посвященной сравнению их социологических характеристик и содержавшей вывод о том, что по духовно-нравственному и поведенческо-психологическому состоянию деревня могла быть названа «царством здравого рассудка» и сохранения индивидуальности работни­ков в отличие от условий жизнедеятельности рабочих, обре­ченных на монотонную, механическую работу, что и предопре­делило в первую очередь революционность последних, а не только их бедность и нищета. Поэтому не проведение социализации и коллективизации в деревне, связанных с раскрестьяниванием, могло стать, по мнению П.Сорокина, многообещавшей перс­пективой, а сохранение в определенной степени традициона­лизма деревенской жизни, ее лучших черт через поощрение форм кооперации, не ущемлявших чувства собственности и индивидуальной самостоятельности крестьян [34]. Как отмс­тил другой автор А.Кизеветтер, посвятивший свою статью месту и роли крестьянства в российской истории, даже в советской России, где аграрная реформа «стала разрешаться снизу», тем не менее произошло «округление земельного фонда» и нача­лось оживление крестьянства и кооперации, что должно было стать «отправной точкой» нового государственного строитель­ства по мере изживания «коммунизма», который «в оправе нэпа — лишь пена: пена отшипит и исчезнет» [35].

На страницах демократической печати обсуждалась и на­циональная проблема, разрабатывались варианты её включен­ности в платформу формировавшейся коалиции. Об этом сви­детельствовали сами названия помещаемых материалов: «На распутье трех дорог. Национальная проблема в грядущей Рос­сии» (Баратынский), «Республика или монархия?» (П. Ми­люков) и др. Целенаправленно рассматривался вариант феде­ративного государственного устройства, создания своеобраз­ных Соединенных Штатов России на основе общей демокра­тизации страны и полного дистанцирования как от политики «единой и неделимой» старого режима, так и «тем паче — от коммунистической федерации», строившейся целиком на «цен­трализаторской политике» [36]. Требование федеративного устройства России опять-таки аргументировалось как возмож­ность реализации именно демократического устройства с «нор­мальным исходом для развивающегося самосознания нацио­нальностей».

Лейтмотивом подавляющего числа публикаций альманаха, несмотря на многоплановость тематики, являлась идея рес­публиканско-демократической России. Как писал П.Н. Милю­ков в статье «Республика или монархия?», подводя своего рода концептуальный итог теоретическим спорам, имевшим место в среде русской политической эмиграции, демократическая республика не только являлась принципиально «наиболее же­лательной заменой советской власти», но и «наиболее вероятной». Главным доводом в пользу последнего он считал то об­стоятельство, что республика в России стала «фактом настоя­щего, понятным населению... как вернейший способ охраны приобретенного» [37].

Таким образом, на протяжении более чем двух лет в де­мократически настроенных кругах русской эмиграции интен­сивно шел процесс идейного самоопределения и сближения какой-то её части, результатом чего и явилось образование демократической коалиции.

Решающим шагом на пути её формирования было сознан­ное 8 июня 1924 года в Париже учредительное собрание всех, сочувствовавших делу Объединения республиканско-демокра­тических элементов русской эмиграции. Собрание объявило об образовании Республиканско-дсмократического объедине­ния (РДО), утвердило его платформу и приняло воззвание, определившее «политическую идеологию новой организации», суть которой была определена как «настроение политическо­го реализма» [38]. Особенностью его организационного офор­мления, по словам учредителей, было включение в его со­став не только партийных групп, признавших платформу, но и частных лиц, не входивших ни в одну из существовавших партий, людей, начинавших политическую деятельность [39], в том числе — значительной части почти десятитысячного отряда русского студенчества, оформившегося за границей и стряхивавшего «с себя кошмар пережитого». Главным требо­ванием программы Объединения, состоявшей из восьми па­раграфов, было требование демократической, федеративной республики. В брошюре, написанной П.Н. Милюковым вскоре после обозначенного события и опубликованной в Париже под названием «Три платформы Республиканско-Демокра­тических Объединений», весьма подробно объяснялась пози­ция в отношении требования республики. По его мнению, лозунг республики, как показали прошедшие три с полови­ной года, оказался единственным фактором, способным диф­ференцировать все основные группы эмиграции и «снять де­мократическую маску» с «недемократов», рядившихся в нес в популистских целях [40]. Была и другая, более коренная и «почвенная» причина выдвижения данного лозунга. Как отме­чалось в комментариях П.Н. Милюкова по поводу текста плат­формы, российская республика была подготовлена «русскими страданиями» последних восьми лет, а в известном смысле — и психологической привычкой, сложившейся у населения уже в советскую бытность считать «хозяином себя», как ранее мо­нарха. Требование республики неизбежно предполагало ее де­мократический и федеративный характер. В первом случае подразумевался «догмат народного верховенства», одной из форм которого могло стать и Учредительное собрание: «пора бы было, кажется, перестать говорить о Железняке и Чер­нове, а говорить об идее Учредительного собрания»; допус­калась даже мысль со ссылкой на настроения «советского крестьянства» рассматривать Учредительное собрание как орган, образованный путем представительства Советов [41]. Требование федеративного устройства России опять-таки ар­гументировалось как возможность реализации истинно де­мократического устройства с «нормальным исходом для раз­вивающегося самосознания национальностей»; СССР назы­вался федерацией «только но недоразумению». Формы де­централизации должны были определяться конкретными условиями; при этом допускалась возможность заключения договоров между субъектами федерации на конфедератив­ных началах, с выработкой со временем более тесных форм объединения.

Программа Республиканско-демократического объединения и его деятельность, безусловно, носили отпечаток взглядов одного из его создателей П.Н. Милюкова, надежд, высказы­ваемых им неоднократно, на усиление тенденций развития в России с введением нэпа «эволюционного социализма», свя­занного со свободой экономической деятельности и смешан­ной экономикой, в значительной степени — с переносом то­чек опоры на российской крестьянство. Причем, приоритет­ными положениями программы были призваны два: Россия как демократическая, федеративная республика и крестьян­ство как основной социальный элемент строительства [42].

Характерно, что при этом правые социал-демократы, во­шедшие в РДО совместно с эсеровской группой «Крестьянс­кой России», не отказались от идеи создания в будущем «рабо­чей партии», подразумевая путь «совместного действия» соци­ал-демократов и социал-революционеров и создание новой рабочей партии [43]. Предполагалось, что на основе Объеди­нения в будущем могли возникнуть другие политические партии и направления.

Таким образом, в заключение можно сделать некоторые выводы. Прежде всего, в первой половине 20-х годов у ка­кой-то части российской политической эмиграции наметился отход от старых партийных идеологем, в том числе — и свя­занных с полным неприятием большевизма как однозначно деконструктивного элемента российской действительности; усилился диалогизм ее поведенческой линии. Не в первый раз и не случайно во главе этого процесса оказалась группа левых кадетов с идеологом «новой тактики» П.Н. Милюковым.

Будучи отторгнутыми Родиной и находясь за ее предела­ми, они попытались выработать оптимальную модель обще­ственного устройства России, в значительной степени — за счет «переоценок ценностей, ломки старых привычных поня­тий» в теоретическом багаже, результатом чего явилась по­пытка создания ее более «почвенного» варианта. Приближе­ние к этой «почвенности» осуществлялось за счет более трез­вого анализа истоков российского традиционализма, учета в какой-то степени двойственности и противоречивости русской массовой политической культуры, хотя по-прежнему сохраня­лась иллюзорность представлений о ближайшей перспективе самоизживания большевизма и демократизации России.

Определенным итогом теоретических поисков вышеобозна­ченных групп эмиграции стало усиление конвергенционных элементов в несущих конструкциях их концептуальных постро­ений. Именно конвергенционная модель модернизации России с некоторыми подвижками в сторону социализации и ценност­но-рациональных ориентиров начала формироваться у русской либерально-демократической и социалистической эмиграции. Эта работа продолжалась и во второй половине 20-х годов.

2. СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЕ И ЛИБЕРАЛЬНОЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ЭМИГРАЦИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ ДВАДЦАТЫХ ГОДОВ.

И во второй половине двадцатых годов русская эмиграция продолжила творческую деятельность по выработке социаль­ной доминанты для России независимо от того, суждено ли было эмигрантам вернуться на родину или умереть на чужбине.

Для многих из них смысл существования заключался в том, чтобы научиться реально мыслить, так как непростительно глу­по и явно пагубно, на их взгляд, было бы подгонять события под собственные предрассудки и старое привычное мышление. Несмотря на различие доктрин, идеологий, неприятие больше­вистской практики, деформировались общие («почвенные») истоки взглядов (психологических, культурных), шло выяв­ление традиционалистических моментов в судьбах России.

В кругах политической эмиграции крепло убеждение, что формирование цивилизационного социума на основе боров­шихся друг с другом национальных, экономических и соци­ально-политических эгоизмов было верхом беспредметного утопизма, что успех был возможен только на почве преодоле­ния личного, классового, национального и всякого другого противопоставления. Так, Е.Д.Кускова, представительница либерально-демократического направления эмиграции, в своей статье «Неоконченный спор» писала: «Сейчас нам, русским, до зарезу нужна мысль, убиваемая там, в России; прежде всего потому, и в этом надо признаться, что никто не знает верной дороги, — ни кремлевские владыки, заведшие страну в тупик, ни мы, отстраненные от активной работы. К тому же и факторы, определяющие будущие судьбы России, столь слож­ны и многообразны, что разобраться в них можно лишь при свете всех лучей» [44].

Эмиграция стремилась занять положение внимательного и серьезного наблюдателя, чтобы правильно понять смысл про­исходящих в России процессов, по возможности составить ве­роятный прогноз событий и определить в них свою собствен­ную роль. Этим объясняется и ее огромный интерес к развер­нувшимся в середине двадцатых годов большевистским дис­куссиям, вызвавшим многочисленные отклики в эмигрантской периодике. Не отделяя себя от русского народа, стремясь най­ти теоретическую платформу для сотрудничества с новой Рос­сией, лидеры эмигрантских течений попытались заочно при­нять в них участие и на основе осмысления накопленного к тому времени личного и мирового опыта определить пути об­щественного развития, спрогнозировать судьбы России.

Теоретический поиск велся различными течениями русской политической эмиграции и стал основным направлением в их деятельности. Наиболее влиятельными во второй половине двадцатых годов были позиции социалистической и либераль­ной эмиграции. На это обратил внимание в своей книге вос­поминаний «Незамеченное поколение» B.C. Варшавский, подчеркнувший, что «немногочисленные, но активные группы кадетов, эсеров и меньшевиков издавали главные эмигрантские газеты и журналы и их публицистика и дискуссии занимали авансцену эмигрантской общественной жизни» [45]. Монархи­сты не представляли собой единой группы и были расколоты на несколько течений — от крайних реакционеров до умеренных либералов. Ситуацию в их среде еще больше осложнили спо­ры 6 кандидатуре «законного» претендента на российский пре­стол. Неоднократно возникали газеты и журналы монархи­ческого направления, но они либо быстро прекращали свое существование, либо не пользовались поддержкой в кругах эмиграции, довольствуясь второстепенным положением.

Социалистическое крыло русской эмиграции в двадцатые годы было немногочисленным, консолидации сил не произош­ло. Более того, с середины двадцатых годов наблюдается уг­лубление раскола и разброса линий внутри этого направле­ния, во многом связанного с различным пониманием происхо­дивших в России событий, а также модели ее устройства.

Наиболее влиятельным в те годы среди эмигрантов было социал-демократическое течение, которое не было однород­ным: выделялось «правое» крыло (П. Гаври и др.), «левое» крыло (М. Валерианов и др.), «центр» (Ф. Дан, Р.Абрамо­вич, Д. Далин и др.)

Многочисленные споры у социал-демократии возникали по вопросам: какой тактики придерживаться в отношении боль­шевистского руководства, каковы перспективы большевизма. Часть лидеров считала возможным естественную эволюцию большевизма в ходе внутрипартийных дискуссий, предотвра­щение бонапартистской реакции. Для этого в партии должна была образоваться достаточно сильная и влиятельная группа, «фактически все равно под каким соусом и в каком идеологи­ческом облачении», и сплотить вокруг себя фактически на социал-демократической платформе те неразложившиеся эле­менты, которые еще имелись в ВКП (б) [46]. Другие доказы­вали, что большевистские дискуссии не смогут видоизменить диктаторский режим.

Для обсуждения позиций в связи с выработкой новой так­тики в отношении большевистского руководства лидеры РСДРП организовали выпуск специального дискуссионного сборника. В 1926 году вышел первый выпуск под названием «Проблемы революции», в котором были помещены статьи представителей всех трех точек зрения, оформившихся в рядах РСДРП.

Выразителем взглядов правого крыла был П. Гарви. В своей статье «Ликвидация диктатуры и задачи социал-демократии» он доказывал, что просто ждать эволюции большевистского режима нецелесообразно, нужно искать более активные фор­мы борьбы с диктатурой большевиков. Гарви писал: «Вместе с Аксельродом и Каутским мы предпочитаем путь мирной эво­люции, но вместе с ними сомневаемся в том, что этот путь дан в реальной действительности» [47]. Поэтому, по мнению ав­тора, если в России будут возникать восстания, социал-демок­раты должны взять руководство ими в свои руки.

Позицию центра представил Ф. Дан. Он отверг прямоли­нейную и «принципиально-революционную политику», сфор­мулированную П. Гарви, на том основании, что такая такти­ка всегда приводила меньшевиков к союзу «с самой черной сословно-монархичсской реакцией» [48]. Ф. Дан отмечал, что общность интересов между рабочим классом и большевист­ским режимом, которую Гарви считал вредной иллюзией, на самом деле есть непререкаемый, объективный факт данной стадии революционного развития. Поэтому надо было начи­нать с предъявления большевикам экономических требований, а затем переходить к требованиям политическим, более полно при этом использовать оппозицию в ВКП (б).