Материал: Смагина С.М. Политические партии России в контексте ее истории

В теоретическом плане «военный коммунизм» почти на всем протяжении 1918—1920 гг. был следствием утопичес­ких представлений о путях развития мировой революции, ее победы в ближайшем будущем, которое тогда порой исчис­лялось днями.

Именно надежда на помощь мирового пролетариата, а также представления об относительной простоте подавляющего боль­шинства функций управления, якобы ставших в результате развития крупного капиталистического производства «вполне доступными веем грамотным людям», о высочайшей револю­ционной сознательности масс, не требовавшей, но мнению большевистских руководителей, материального стимулирова­ния, предопределили так называемую «красногвардейскую атаку на капитал», т.е. использование чрезвычайных мер и в политической, и в экономической областях.

Всемерное культивирование «классовой» ненависти неиз­бежно порождало господство «чрезвычайщины» и массовые репрессии. Этому способствовал и тот факт, что весной-летом 1918 г. обстановка была отчаянной и развертывание террора стало для большевиков единственной возможностью удержаться у власти. Как записала 1 сентября 1918 г. в своем дневнике русская писательница З.Н. Гиппиус, «большевики физически сидят на физическом насилии... этим держалось и самодержа­вие, но... большевики... должны увеличивать насилие до го­мерических размеров» [29). II съезд Советов отменил смерт­ную казнь, но уже в феврале 1918 г. она была введена вновь. Даже по неполным данным, динамика репрессий летом 1918 г. резко нарастала: в июне было расстреляно 56 человек, в июле-августе — 937, в сентябре — 2600 человек [30]. С 1918 г, начали создаваться концлагеря. 5 сентября 1918 г. декретом СНК в ответ на убийство руководителя Петроградского ЧК М.С. Урицкого и покушение 30 августа на Ленина была объяв­лена политика красного террора, предусматривавшая взятие заложников и расстрел всех, сопричастных к «заговорам», «мятежам» и т. д. Террор стал системой. Как писал один из свидетелей происходившего в те дни в России эсер С.П. Мель-гунов, террор превратился в «систематическое официальное убийство». Безусловно, имел место и «белый» террор, но, по словам того же автора, это было явление иного порядка, как правило, эксцессы на почве разнузданности власти и мести, но в этом случае он не возводился в ранг правительственной политики ни генералом Деникиным, ни адмиралом Колчаком, ни бароном Врангелем, и тем более он не получал «теорети­ческого обоснования.. как системы власти» [31]. И хотя в начале ноября 1918 г. на VI съезде Советов были приняты решения о необходимости соблюдения «революционной закон­ности» и даже о частичной амнистии, но в целом мало что изменилось, особенно на местах: засилье «чрезвычаек» оста­лось непоколебленным. С.П. Мельгунов привел ряд фактов в подтверждение, в том числе — приказ ЧК г. Пятигорска, опубликованный 2 ноября в № 157 местных «Известий», в котором говорилось, что «вследствие покушения на жизнь вождей пролетариата... в ответ на дьявольское убийство луч­ших товарищей, членов ЦИК и других...» по постановлению ЧК расстреляны заложники и «лица, принадлежащие к кон­трреволюционным организациям»; далее шел список в 59 че­ловек, который начинался генералом Рузским, тут же был напечатан и другой список в 47 человек, где вперемежку на­зывались: сенатор, фальшивомонетчик, священник. Причем, как сообщает автор, они были не расстреляны, а зарублены шашками; вещи убитых были объявлены «народным достоя­нием» [32].

По оценкам некоторых современных историков, общее число жертв террора и бандитизма в 1918—1920 гг. состави­ло 1,3 млн человек. По оценкам специальной комиссии Де­никина, число жертв большевистского террора доходило до 1,7 млн [33].

Постепенно государственное принуждение и террор пре­вратились в важнейшие рычаги управления, в том числе и в экономической области. Частичное совпадение прагматичес­ких задач, диктовавшихся чрезвычайной обстановкой (разру­хой, гражданской войной) с представлениями о социализме как бестоварном, централизованном обществе, «единой фабрике»; а также европейские революции 1918—1919 гг., при­нятые большевиками за начало мировой революции — все это утвердило их в необходимости революционного штурма и в экономике. 28 июня 1918 года последовал декрет СНК о на­ционализации промышленности, с которым всегда связывали утверждение «военно-коммунистических» порядков. Он, дей­ствительно, был логическим продолжением «красногвардей­ской атаки на капитал», приобретенного в ходе ее проведения опыта, хотя одновременно был и реакцией на требование гер­манского правительства уплатить компенсацию за предприя­тия, функционировавшие с участием немецкого капитала и не национализированные до 30 июня 1918 года. Понятно, что национализировали все быстро и решительно. В преамбуле декрета целями этого акта назывались «решительная борьба с хозяйственной и продовольственной разрухой» и одновремен­но — «упрочение диктатуры рабочего класса и деревенской бедноты».

Национализированными предприятиями необходимо было управлять, чтобы получить какую-то отдачу. Поэтому все бо­лее усиливается мотивация необходимости управления сверху, поскольку было подмечено, что уставшие, пауперизирован­ные массы, включая питерский пролетариат, не готовы к ре­шению этой задачи [34], отсюда — необходимо отдельным руководителям «встать во главе истомленной и устало ищу­щей выхода массы» [35]. Восторжествовала идея отождеств­ления общенародного управления с государственным.

Развивая настроения самого отчаянного штурма, Я.М. Свер­длов призвал к расколу деревни. Новая фаза «военно-комму­нистического» наступления, на сей раз на деревню, связана с декретами ВЦИК и СНК по продовольственному вопросу, от­носящимися к маю 1918. Эти акты устанавливали продоволь­ственную диктатуру государства.

Наиболее тяжелой для крестьян стала натуральная хлеб­ная повинность. 11 января 1919 г. декретом Совнаркома была введена продразверстка, фактически же она стала осуществ­ляться раньше, ибо еще 30 октября 1918 года был принят Декрет об единовременном десятимиллиардном революцион­ном налоге, взимание которого шло в уже сложившихся воен­но-коммунистических традициях.

Еще сложнее проследить экономическую целесообразность другого мероприятия, проводимого с нарастающей интенсив­ностью в 1919—1920 гг. и заключавшегося в попытке отказа от рыночных отношений и в непосредственно ближайшем бу­дущем — вообще от денег. С реализацией этой меры про­изошло то же, что несколько ранее с введением продовольственной диктатуры: естественная борьба с голодом и разру­хой стала отождествляться с борьбой за социализм. Когда была проведена национализация банков и промышленных предпри­ятий, а инфляция не только не уменьшилась, но и приняла угрожающие размеры, тогда усиленно зазвучал довод о бесто­варном и безденежном социализме. В программе РКП (б), принятый на VIII съезде (март 1919 г.), признавалась невоз­можность уничтожения денег «в первое время перехода от капитализма к коммунизму», но одновременно предлагалось принять меры, подготавливавшие их уничтожение и расши­рявшие область «безденежного расчета» с одновременной за­меной торговли планомерным, организованным в общегосу­дарственном масштабе распределением продуктов [36]. На уровне же государственной политики продолжали надеяться, как заявил на первом Всероссийском съезде заведующих фи­нотделами (май 1919 г.) нарком финансов Н.Н. Крестинский, на «социалистический переворот на Западе» и искали меры, которые бы помогли продержаться до этого момента и избе­жать окончательного краха денежной системы. Тогда же был поставлен вопрос о «безденежных расчетах» между советски­ми учреждениями и национализированными промышленными предприятиями. В июле 1920 г. декретом Совнаркома РСФСР была закреплена практика безналичных расчетов между все­ми государственными структурами; она просуществовала де­сятки лет.

Таким образом, придя к власти в обстановке тотальной разрухи и не имея долговременной экономической программы выхода из нее (в этом трудно обвинить только большевиков; как заметил генерал А.И. Деникин, «ни одна руководящая партия не имела программы для «переходного периода...» [37]), большевики строили свою деятельность, в том числе и эконо­мическую, руководствуясь сверхценностными целями, важней­шими из которых были мировая революция и социалистичес­кий идеал.

В экономической области большевики стали усиленно раз­вивать государственно-монополистические тенденции, которые сформировались еще в годы империалистической войны, опи­раясь на репрессивный аппарат. Как это характерно для боль­шевистского стиля мышления, вынужденные, в общем-то, меры стали облекаться в идеологическую оболочку и рассматриваться большевиками, как материальная подготовка социализма, а иногда и как сам социализм. Некоторые из них — продукто­обмен, нормирование потребления, трудовая повинность — по существу были превращены в программные требования, что способствовало их консервации и воспроизводству, порождая все новые иллюзии о непосредственном движении к социализму и меняя социокультурный стереотип последнего.

Правящая партия стала рассматривать советскую государ­ственность в качестве фактора, способного компенсировать недостаточность формационных предпосылок для нового об­щества на путях максимальной мобилизации внутренних ре­сурсов, сил и власти. Объективно огромная роль идеологии и особенно государственных структур, слившихся с партийны­ми, как бы компенсировала социально-экономическую дезор­ганизацию общества. Но одновременно это обусловило пре­вращения насилия и государственного принуждения в важ­ные рычаги управления обществом.

Однако, как показала гражданская война, значительная часть трудящихся поддержала большевиков, хотя и с опреде­ленными колебаниями в критические моменты. В известном смысле коммунистическая идеология, воспринимавшаяся на­селением на уровне прагматических лозунгов, наложилась на традиционализм массового сознания, приверженного общин­но-уравнительному идеалу. Тем более, что выбирать массам приходилось не между демократией и авторитаризмом, а между двумя диктатурами, и диктатура генералов была им социаль­но и идеологически чуждой.

Победе большевиков способствовал и такой фактор, как разнородность белого движения, а также относительная сла­бость его политической поддержки. Монархические партии и организации не сумели стать после Февраля 1917 г. серьезной политической силой. Кадеты сыграли немалую роль в идеоло­гическом обеспечении белого движения. Однако популярность этой партии среди политизированных масс, особенно после Корниловского выступления в конце лета 1917 г., резко упа­ла. Нединамичность белого движения во многом объяснялась тем, что объединялись в нем различные силы негативной це­лью — борьбой с советской властью («совдепами»), которая какой-то частью населения воспринимались как «своя», по­нятная и близкая но своей сути. С громадной долей горечи З.Н. Гиппиус связывала это с национальными «особенностя­ми» русского народа, непонятными для европейца: «чем власть диче, чем она больше себе позволяет — тем ей больше позво­ляют» [38]. Белое же движение, не сумев выработать попу­лярной и четкой программы действий, осознавая в лице своих лучших представителей громадную ответственность за все про­исходившее, в какой-то степени постепенно утратило тс идеа­лы, ради которых оно начиналось. Не случайно В.В. Шульгин оценил эту метаморфозу следующим образом: «начатое «почти святыми», оно попало в руки «почти бандитов».

В определенном смысле исход гражданской войны опреде­лила и грамотная военная политика большевиков, строившаяся не на старых партийных догмах, а на учете реалий и подска­занная опытом первых боевых «крещений» с использованием «военспецов» — бывших царских офицеров, военной науки.

Численность Красной Армии, с начала 1918 г. формиро­вавшейся как кадровая и составлявшей первоначально лишь 300 тыс. человек, уже к октябрю этого же года возросла по­чти в 3 раза; была проведена борьба с партизанской, митинго­вой демократией, наведена дисциплина. Положительную роль сыграли и массовые партийные мобилизации на фронт.

Таким образом, глубокий социально-политический кризис в России, во многом связанный с последствиями мировой вой­ны, способствовал победе большевиков, связанной и со мно­гими другими факторами, в том числе — раздробленностью и неоднородностью антибольшевистских сил.

2. СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ ОППОЗИЦИЯ И БОЛЬШЕВИСТСКИЙ РЕЖИМ В ГОДЫ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ.

Трагично в Советской России складывалась судьба более чем 30 небольшевистских политических партий, функциони­ровавших в 1917 году и, в первую очередь, партнеров боль­шевиков по социалистической идее: миллионной Партии со­циалистов-революционеров и Социал-демократической партии, менее многочисленной, но имевшей сторонников среди наибо­лее высококвалифицированных и организованных рабочих.

Не повезло этим партиям и в советской историографии. На их историю весь истекший период смотрели глазами побе­дителей, воспринимая не как субъектов соответствующих по­литических процессов, а как объект борьбы с ними большеви­ков. «Небольшевизм» стал синонимом «немарксизма», а за­тем — и контрреволюционности. В начале 20-х годов оценки такого рода уже определяли советскую историографическую традицию [39].

Сегодня очевидно, что лидеры и теоретики этих партий, несмотря на неоднородность представленных в них течений, а также усилившуюся после октябрьских событий дифференци­ацию в их среде, пытались отстаивать демократические идеа­лы, увязывая их реализацию в конечном итоге с концепцией формирования демократического общества. Более того: во многом социал-демократы оказались большими реалистами в своих концепциях модернизации России, чем их политичес­кие противники [40].

Бесспорно и то, что с большевиками к началу рассматри­ваемого периода у них были расхождения не только по вопро­су о способах и методах реализации социалистической перс­пективы, но и самом понимании социотипа России и окружа­ющего ее мира.

Но было нечто, концептуально объединявшее данные партии с большевистским максимализмом — это вера в мировую про­летарскую революцию. И, видимо, этим можно объяснить тот факт, что за некоторым исключением, составлявшим, напри­мер, в Партии социалистов-революционеров весьма немного­численное правое крыло, путь вооруженной борьбы с Совет­ской властью, особенно с осени 1918 года, стал ими исключать­ся. Не только меньшевики, но и эсеры, являясь партией откры­то революционной, не могли принять генеральскую диктатуру.

25 октября 1917 г. на II Всероссийском съезде Советов ра­бочих и солдатских депутатов эсеровская фракция насчитыва­ла 159 человек из 649 делегатов, покинул съезд 61 эсер вместе с группой меньшевиков и бундовцев: остались левые эсеры, оформившиеся как оппозиция на III съезде Партии социалис­тов-революционеров в конце мая — начале июня 1917 г., а затем в ноябре официально заявившие о создании самостоя­тельной партии — ПЛСР. Свой уход эсеры обосновали в специ­альной декларации следующим образом: захват власти больше­виками является «преступлением перед родиной и революцией, знаменует начало гражданской войны, срыв Учредительного собрания» [41]. Аналогичная оценка давалась и на IV съезде ПСР (ноябрь 1917). Реакция большевиков была однозначной.

Одним из первых декретов новой власти, утвержденных Совнаркомом, было решение закрыть все газеты, призывав­шие к «открытому сопротивлению или неповиновению Рабо­чему и Крестьянскому правительству» [42]. В принципе либе­ральная пресса перестала существовать. Меньшевистская га­зета «Новый луч» в Петрограде была закрыта в феврале 1918г. за оппозиционную кампанию против Брестского договора. Но еще ранее — с декабря 1917 г. меньшевистскую партию раз­дирали внутренние противоречия. Старые «оборонцы» во гла­ве с Потресовым отделились, но течение интернационалистов, возглавляемое Мартовым и Даном, пыталось найти какие-то компромиссные формы общения с большевиками. Закрытие их печатного органа усилило противостояние. И хотя газета под новым названием «Вперед» появилась в Москве в апреле 1918 года, но выходила она опять-таки недолго. К августу были закрыты все правые и социалистические (небольшевис­тские) газеты. 14 июня специальным декретом были запреще­ны партия правых эсеров и центра, партия меньшевиков [43], с мая 1918 г. официально именовавшаяся РСДРП. В июле было подавлено выступление левых эсеров; в конце авгус­та — начале сентября — объявлен красный террор.

Переименование правящей партии из РСДРП (б) в РКП (б) в марте 1918 г. означало разрыв большевиков с мировым со­циалистическим движением; через год был создан Коминтерн.

Безуспешно, что часть из перечисленных выше мер носила превентивный характер и осуществлялась в русле все той же «красногвардейской атаки" на капитал, только в политичес­кой области. Л.Д. Троцкий в один из первых послеоктябрь­ских дней, отвечая во ВЦИКе на обвинение по поводу арес­тов и обысков, заявил, что «требование устранения всех реп­рессий во время гражданской воины означают требование пре­кращения гражданской войны» [44).

В.И. Ленин несколько позднее в «Письме к американским рабочим" не просто оправдывал проводимый террор, но и про­вел историческую аналогию: «Английские буржуа забыли свой 1649, французы свой 1793 г. Террор был справедлив и зако­нен, когда он применялся буржуазией в ее пользу против феодалов. Террор стал чудовищен и преступен, когда его дер­знули применять рабочие и беднейшие крестьяне против бур­жуазии» [45].

Именно имея в виду подобные доводы, лидер левых эсеров Мария Спиридонова, будучи привлеченной к ответственности после событий 6 июля 1918 г., связанных с убийством гер­манского посла Мирбаха (кстати, сам факт «мятежа» левых эсеров как таковой ставится под сомнение исследователями ввиду несерьезности подготовки и мизерности участвовавших в нем воинских частей) [46} в открытом письме Центрально­му Комитету партии большевиков восклицала: «А ваша «чрез­вычайка»?! именем пролетариата, именем крестьянства вы свели к нулю все моральные завоевания нашей революции... Мы знаем про них, про ВЧК про губернские и уездные «чрез­вычайки» вопиющие факты. Факты надругательства над ду­шой и телом человека, истязаний, обманов, всепожирающей взятки, голого грабежа и убийств... без счета, без расследова­ний...». Серьезное обвинение предъявила большевикам зат­ворница кремлевской гауптвахты: в перерождении советской власти, в антикрестьянской политике, в «неслыханных мерзо­стях ЧК».

Резкие обвинения в адрес правящей партии прозвучали на проходившем в мае 1918 г. VIII Совете партии эсеров, в резо­люции которого «по текущему моменту" большевистская власть была названа главным препятствием для осуществления де­мократических задач и предлагалось проводить политику, направленную на «ликвидацию большевистской партийной дик­татуры...» (47]. Но не только вопросы аннулирования Брест­ского мира и возрождения органов народовластия во главе с Учредительным собранием были в центре внимания VIII Со­вета партии. Негативно воспринимая политический смысл октябрьских событий, партия продемонстрировала определен­ную готовность к конструктивной работе в социально-эконо­мической области. Был заслушан ряд докладов содержавших не только критику в адрес правящего режима, обвиненного в проведении «квазисоциалистической политики» {48], но и обоснование многих разумных мер в области рабочей, аграр­ной; федеративной политики, свидетельствующих о начале формирования у эсеровских идеологов собственной програм­мы модернизации России, Особая озабоченность была выра­жена в связи с "гипертрофией социалистического творчества" большевиков в деревне, Гарантом решения социально-эконо­мических задач была названа «твердая демократическая власть, опирающаяся на народную поддержку» [49]. Именно необходимость создания такой власти определила тактику партии эсеров в мае 1915 г. — организацию воору­женной борьбы с большевистской диктатурой.

В июне правыми эсерами была свергнута советская власть в Самаре, затем в Симбирске, Казани и создан Комитет чле­нов Учредительного собрания (Комуч). Свое вооруженное выступление в Поволжье, как позже писал В.М. Чернов, они объясняли, во-первых, незаконным разгоном Учредительного собрания, решавшего судьбу не только России, но и Европы. Во-вторых, оправдывали свое выступление тем, что продо­вольственная диктатура большевиков вызвала возмущение крестьян, а они, как крестьянская партия, должны были воз­главить борьбу за их права.

После разгона Красной Арией Комуча правые эсеры при­няли 8—23 сентября 1918 года участие в Уфимском государ­ственном Совещании избравшем Директорию (в нее вошли эсеры Авксентьев и Зензинов), которая обязалась передать власть Учредительному собранию 1 января 1919 г., если оно соберется, Однако 18 ноября произошел колчаковский пере­ворот, члены Директории были арестованы и высланы за гра­ницу. Члены ЦК партии эсеров, жившие в Уфе, узнав о при­ходе к власти Колчака, приняли по предложению В,М. Чер­нова обращение о борьбе с диктатором. Многие из них были арестованы колчаковцами, часть арестованных расстреляна.

8 февраля 1919 г. на конференции ПСР была принята резолюция по текущему моменту и тактике партии, в которой отвергалась попытка свержения советской власти вооруженным путем в связи со «слабостью трудовой демократии» и од­новременно «растущей силой контрреволюции» [50]. Пленум ЦК ПСР, происходивший 5 апреля 1919 г., вновь подтвердил прекращение вооруженной борьбы в специальной резолюции «Об отношении к большевистской власти» [51]. И хотя они, как это было после Октября, считали себя непримиримой оп­позицией, но в военных действиях против советского режима больше не участвовали. Позже их лидеры еще дважды объяв­ляли об этом решении, в частности на IX Совете своей партии (июнь 1919 г.). В резолюции по текущему моменту, приня­той на партийной конференции 8 сентября 1920 г., они вновь подтвердили данное решение, подчеркнув одновременно, что только замена диктатуры коммунистической партии народо­властием «сможет вовлечь трудовые массы в работу по созда­нию нового социалистического порядка и послужить исходной точкой для восстановления производительных сил страны» [52].

Представляется, что отказ эсеров от вооруженной борьбы с советской властью (кстати, в обоих случаях подчеркивался временный характер данного отказа) был обусловлен не толь­ко их невосприятием колчаковской диктатуры с белым терро­ром и репрессиями, но и приверженностью демократическим идеалам, ответственностью за возрождение России; граждан­ская война привела к страшным бедствиям народа, усугублен­ным «большевистским методам проведения социализма...» [53].

Некоторую надежду социалистам, по крайней мере, в кон­це 1918 г. — начале 1919 г. вселило и то обстоятельство, что к указанному времени красный террор стал несколько сти­хать. Накануне первой годовщины революции открылся VI Всероссийский съезд Советов, который утвердил амнистию всем «задержанным органами борьбы с контрреволюцией», если обвинение не было предъявлено в течение двух недель со дня ареста, а также почти всем заложникам. Съезд также принял специальную резолюцию «О революционной законности», обя­завшую не только всех граждан, но и все органы и должнос­тные лица строго соблюдать законы, хотя в порядке исключе­ния предусматривались экстремальные меры в борьбе с кон­трреволюцией в условиях гражданской войны. Съезд отменил действие декрета о комбедах.