Главным противником Советской власти стало так называемое «белое движение». Возникнув в середине 1917 г. как блок монархистов и русских националистов для борьбы с растущей анархией и безвластием внутри страны и с немцами — на фронтах, оно стало в годы гражданской войны самостоятельным политическим течением. Его идеологами являлись бывший прогрессист П.Н. Львов, бывший кадет П.Б. Струве, русский националист В.В.Шульгин. Лидеры «белого дела» исходили из примата национальной идеи, согласно которой все «государственно мыслящие элементы» должны были объединиться для спасения «единой и неделимой России» от «засилья Интернационала». На тот момент они полагали, что не следовало спешить с «предрешением» государственного строя до завершения борьбы с Советской властью. Все проблемы бывшей империи: формирование государственной власти, аграрный, рабочий, национальный вопросы, — должно было, по их мнению, решить Учредительное собрание в духе «истинной русской демократии». Её главными носителями, по мнению А.И. Деникина, были средняя интеллигенция и «служилый элемент» [6]; утверждался примат православной церкви. Свергнутому Временному правительству особо не сочувствовали, и вначале даже офицерство не проявляло большой активности. Из 250-тысячного офицерского корпуса в вооруженную борьбу против советской власти в первые месяцы ее существования вступило не более 3% [7].
Первым актом, содержавшим платформу для объединения сил, боровшихся против советской власти, стала «Политическая декларация», выработанная в декабре 1917 г. членами «Донского гражданского совета», находившегося в Новочеркасске и, по словам генерала А.И. Деникина, предполагавшего стать «первым общерусским противобольшевистским правительством» [8]. Предполагалось создание в стране «временной сильной верховной власти из государственно мыслящих людей», обязанных подготовить со временем созыв Учредительного собрания с целью формирования правительства и решения аграрного и национального вопросов. Во главе его встали три генерала: М.В. Алексеев. Л.Г. Корнилов, A.M. Каледин. Сюда же стали прибывать члены запрещенной большевиками партии кадетов, «Союза общественных деятелей, организации, возникшей еще летом 1917 г. как представительство различных профессиональных объединений интеллигенции, стремившейся противостоять социалистическим тенденциям в области хозяйственной жизни и отстоять верховенство Учредительного собрания. В нее входили профессора П.И. Новгородцев, С.А. Котляревский, В.М. Устинов, Н.А. Бердяев, В.Н. Лоскутов и др. [9]. Позднее визит делегации «Донского гражданского совета» в Сибирь (март 1918, январь 1919) стал попыткой консолидации сил, боровшихся за «белую идею». Здесь же, на Дону, из антибольшевистски настроенных офицеров, пробиравшихся сюда из разных концов России, генерал М.В. Алексеев начал формировать Добровольческую армию. 2 ноября 1917 г. Алексеев прибыл в Новочеркасск, и этот день впоследствии отмечался сторонниками идеи как день рождения Добровольческой армии. Вообще идея создать эту армию для борьбы с немцами появилась в военных верхах еще в конце сентября 1917 г. [10J. 25 декабря во главе армии фактически стал генерал Л.Г. Корнилов. После его гибели в бою под Екатеринодаром 31 марта 1918 г. Добровольческую армию возглавил А.И. Деникин. Добровольческая армия состояла в основном из офицеров. Зимой 1917—1918 гг. ее численность не превышала нескольких тысяч человек, хотя впоследствии она значительно пополнилась и за счет производимых мобилизацией, и в связи с введением большевистским правительством продовольственной диктатуры (май 1918), а также началом борьбы с «кулаками». 10 апреля восставшие донские казаки избрали генерала П.Н. Краснова атаманом Всевеликого войска Донского, который стал формировать Донскую армию. К июню ее численность возросла до 40 тыс. чел. Донская армия осадила Царицын, но взять его не смогла. Добровольческая же армия иод командованием А.И. Деникина в начале августа овладела Екатеринодаром. К концу 1918 г. генералу Деникину удалось, преодолев ориентацию Донской армии на союз с Германией, объединить антибольшевистские силы юга России.
Важный фронт гражданской войны проходил в Восточной Сибири. Десятки тысяч чешских и словацких солдат, отказавшись защищать Австро-Венгерскую империю, объявили себя военнопленными и получили разрешение добраться до Владивостока. Согласно договору, заключенному 26 марта 1918 г. с советским правительством, эти 45 тыс. солдат должны были продвигаться не как боевое подразделение, а как группа граждан, располагавшая оружием для отражения нападения контрреволюционеров. Однако во время продвижения участились их конфликты с местными властями. В ответ на попытку властей конфисковать накопившееся у них оружие, в конце мая чехословацкие войска взяли г. Челябинск, а затем установили контроль за рядом пунктов вдоль Транссибирской магистрали. В известном смысле эти выступления стали катализатором гражданской войны на востоке страны. 18 ноября 1918 г., адмирал Колчак объявил себя Верховным правителем России, в чем его поддержал командующий Добровольческой армий генерал А.И.Деникин. Уже летом 1918 г. советская власть от Волги до Тихого океана была свергнута. Большевики контролировали территорию лишь центральных губерний России, где проживал 61 млн. чел., т. е. немногим более 40% населения [11]. Предпринятое Германией весной 1918 г. наступление также сузило «советское пространство». 8 мая 1918 г. немцы взяли Ростов-на-Дону.
Консолидации антибольшевистской коалиции способствовали и действия, предпринятые бывшими союзниками России в войне против Германии. Большевистский режим однозначно был воспринят ими враждебно. Союзники были уверены, что «переворот 25 октября» осуществился при содействии Германии. Тем не менее, страны Антанты, несмотря на непризнание Советского правительства, не отозвали своих представителей из России. Сначала интервенция против большевистского режима преследовала в основном антигерманские цели. Так считал и советский нарком иностранных дел Г.В. Чичерин. В марте 1918 г. в Мурманске высадились 2 тыс. английских солдат с целью сорвать предполагаемое немецкое наступление на Петроград. Летом 1918 г. характер интервенции изменился. Войска получили указание поддерживать антибольшевистские движения. В августе 1918 г. англичане высадились в Закавказье, заняли Баку. В мае немцы вступили в Грузию «по просьбе грузинских меньшевиков», которые провозгласили независимость своей республики. О своей суверенности в мае 1918 г. объявили также республики Азербайджан и Армения. Англо-французские войска, высадившиеся в августе в Архангельске, свергли там советскую власть, а затем поддержали правительство адмирала Колчака. Именно тогда бывшие союзники уточнили цели интервенции: «изолировать большевизм — новое и чудовищное явление империализма — с помощью санитарного кордона...» [12]. Позже, после окончания первой мировой войны между Англией и Францией были заключены новые соглашения в отношении России. И хотя эскалации военных действий с их стороны не произошло, но и на обращения Советского правительства с мирными предложениями ответа не последовало. Однако поражение Деникина и Юденича осенью 1919 г. побудили Англию пересмотреть свою политику. В марте 1920 г. английское правительство установило торговые отношения с Советской Россией.
Сегодня очевидно, что не только, и не главным образом вмешательство других стран интенсировало масштабность гражданской войны. Тем более, что к концу 1919 г. почти все иностранные войска (за исключением японских) были выведены с территории России. Однако страну продолжали потрясать социальные катаклизмы в виде многочисленных «мятежей» и восстаний, сегодня классифицируемых в историографии как «малая гражданская война» [13].
Безусловно, что главную роль в особой обостренности и продолжительности гражданской войны в России сыграли внутренние противоречия, лишь отягощенные вышеуказанными обстоятельствами. Из этих противоречий наиболее труднопреодолимым оказалось противоречие между доктринальной за данностью большевистских программ с их ориентацией на мировую революцию и социалистический идеал и общедемократическим потенциалом массовых движений в тот период, в первую очередь — крестьянских.
Октябрь 1917 г. подвел итог тому циклу в развитии страны и в проведении аграрных реформ начала XX века, в результате которого крестьянство отказалось ждать от кого бы то ни было решения земельного вопроса в своих интересах. К этой же критической точке подошли и переплелись с крестьянским другие массовые движения, в частности национальные. Неслучайно глава советского военного ведомства Л.Д. Троцкий обращал внимание на то, что в гражданской войне, особенно на юге страны, классовые моменты переплетались с национально-историческими. В значительной степени они опять-таки были связаны с решением аграрного вопроса. Новая власть, утвердившись на гребне народной стихии, отождествлявшей демократию с собственным «суверенитетом», обязана была решить перечисленные проблемы, считаясь с массовыми вожделениями, а не только с собственными представлениями о социалистической перспективе.
Общность действий пролетариата и крестьянства в октябрьские дни 1917 г. на основе требования ликвидации помещичьего землевладения не успела закрепиться, в ходе дележа помещичьей земли и оказалась поэтому историческим эпизодом, за которым последовал период размежевания и конфронтации. Тем более, что вопреки ожиданиям крестьян, земельный голод в деревне не был утолен. Сегодня называют мифом советской историографии цифру в 150 млн. дес. земли, которую якобы получили крестьяне. По новым оценкам, в результате конфискации помещичьих и иных земель в руки крестьян к 1919 г. перешло всего лишь 17,2 млн. дес. земли [14].
Характерна смена акцентов в земельном законодательстве правящей партии после Октября. Принятый II съездом Советов Декрет о земле был целиком заимствован у эсеров. Чтобы получить поддержку крестьянства, большевики временно отказались от лозунга национализации (огосударствления) земельной собственности. Они включили в декрет положение о равенстве всех форм землепользования: подворной, хуторской, общинной, артельной. Казалось бы, создавались объективные условия для реализации «американского» (фермерского) пути развития российской деревни, выявившегося еще в начале XX века. Но уже через три месяца появился развернутый закон «О социализации земли», в котором говорилось, что государство в целях скорейшего достижения социализма оказывает всяческое содействие общей обработке земли, давая преимущество коммунистическому, артельному и кооперативному хозяйствам перед единоличным. Так были определены правовые приоритеты, о чем В.И. Ленин несколько позже 5 июля 1918 г. на V Всероссийском съезде Советов сказал следующее: «Когда мы обещали крестьянству социализацию земли, мы сделали этим уступку, ибо мы понимали, что сразу национализацию ввести нельзя» [15].
Летом 1918 г. большевиками был сделан вывод о том, что задачи буржуазно-демократических преобразований в деревне решены и крестьянство, уже разочаровавшись в уравнительном землепользовании, в основной своей массе готово к восприятию задач социалистического порядка. Последовало решение концептуального политического характера о доведении до конца социалистической революции в деревне в интересах крестьянской бедноты. Была и прагматическая подоплека этого решения: усилившаяся хозяйственная разруха, недовольство рабочих в связи с бедственным продовольственным положением, конфликты с чехословацкими легионерами. Но поставленная цель борьбы с голодом стала отождествляться с борьбой за социализм. Наркомпроду были предоставлены чрезвычайные полномочия по борьбе с деревенской «буржуазией», укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими. Декреты ВЦИК и СНК, принятые уже в мае 1918 г., обязывали крестьян (и не только зажиточных) сдать все излишки хлеба сверх количества, необходимого для обсеменения нолей и иного потребления по установленным нормам. Тех, кто обнаруживал неповиновение, предписывалось объявлять «врагами народа», предавать революционному суду и подвергать заключению в тюрьмы на срок не менее 10 лет с конфискацией имущества.
Механизмом проведения такой политики служили вооруженные продотряды, направляемые из городов, а также комбеды, созданные на основе Декрета от 11 июня 1918 г. и оттеснившие сельские Советы. Хотя срок их действия был недолгим — в ноябре 1918 г. решением VI Всероссийского съезда Советов они были слиты с советами, но политический опыт использования военно-административных мер по отношению к деревне и их идеологического оправдания был усвоен правящей партией. Эти политические акты не только послужили одной из причин разрыва блока левых эсеров с большевиками (лидер левых эсеров Мария Спиридонова, выступая на V Всероссийском съезде Советов 4 июля 1918 г. с докладом о деятельности крестьянской секции ВЦИК, назвала эту политику «гибельной» для Советской власти), но и заложили глубокие противоречия в развитии событий, что не могло не сказаться на степени обостренности гражданской войны, особенно в земледельческих районах.
На ее ход повлияло и форсирование процесса создания непосредственно социалистических форм в деревне. Такие настроения особенно усиливались к концу 1918 г., когда сформировалась идея осуществить коллективизацию крестьянских хозяйств за три года. Было принято «Положение о социалистическом землеустройстве и о мерах перехода к социалистическому земледелию», которое предусматривало, что вся земля, в чьем бы пользовании она ни состояла, «считается единым государственным фондом»; преимущества имели в первую очередь коллективные формы. «Положение» было воспринято на местах как указание насаждать социализм в деревне. Причем, насаждали бестолково. Как позднее заметил один из делегатов VIII съезда РКП (б), назвавший данное «Положение» декретом об организации коммун, политика, проводимая в этой области, не отличалась достаточной ясностью: разговор шел то о коммунах, то о «хлебных фабриках» — совхозах без обеспечения и тех, и других инвентарем и удобрениями.
Нежелание считаться с социальной природой крестьянства было свойственно большевикам и марксистам вообще. Многие из них считали, что они лучше крестьян знают, что надо делать с землей, и настойчиво убеждали их переходить к ее общественной обработке [16]. A.M. Коллонтай, например, писала в то время: «... сейчас, после закрепления власти за рабочими и крестьянами, начинает постепенно выявляться неизбежная рознь между этими несливающимися социальными элементами... мелкобуржуазное крестьянство целиком враждебно новым принципам народного хозяйства, вытекающим из коммунистического учения». Отсюда жесткость политики по отношению к крестьянам — тенденция называть «кулацкими» все их выступления против «социализма», В ответ же принимались соответствующие резолюции «самочинных» крестьянских съездов, содержание которых свидетельствовало о попытке найти свой, крестьянский курс в бурях гражданской войны. Поэтому начинались данные документы, как правило, с отказа подчиняться как порядкам, насаждаемым деникинцами, так и «тем распоряжениям коммунистической власти, которые шли вразрез с интересами крестьян и рабочих» [17], в первую очередь, связанным с созданием совхозов и коммун. Именно их непродуманное насаждение не только не способствовало стабилизации обстановки, но нередко, как это было на Дону, Кубани и в других регионах, являлось одной из причин падения Советской власти.
Данные меры в ряде мест спровоцировали выступления крестьян, которые с лета 1918 г. довольно часто потрясали Советскую республику. Все это потребовало колоссального напряжения сил в борьбе против множества возникавших «внутренних врагов», в числе которых оказывались и вчерашние попутчики.
Трагизм таких движений гражданской войны, как махновщина, антоновщина, казачьих восстаний на Дону весной 1919 г. и других состоял в том, что, возникнув как результат кризиса крестьянского хозяйства в условиях проведения экстремальных мер и усиления жестко классового подхода, т. е. «пролетарской» линии в деревне, они несли на себе печать неразрешимости одного из главных противоречий революции: между ее мощным общедемократическим потенциалом и коммунистической заданностью правительственных программ. Недостаточность формационных предпосылок компенсировалась максимальной мобилизацией ресурсов, сверхконцентрацией сил и власти, использованием репрессивных методов.
Как известно, VIII съезд РКП (б) принял специальное решение «Об отношении к среднему крестьянству», предполагавшее устранение произвола местных властей и обеспечение соглашения со средним крестьянством, но сам факт принятия еще не означал, что оно способно было в корне изменить отношение к среднему крестьянству и проводимую большевиками политику в деревне в целом. Наиболее откровенно по этому поводу высказался Н.И. Бухарин, заметивший, что «это сознательный политический маневр, сознательная цель, которая вызывается данным конкретным сочетанием сил, той обстановкой, в которую рабочий класс попадает» [18]. Ленин высказал аналогичную мысль: «Теоретически мы сошлись на том, что средний крестьянин не враг наш... здесь дело будет меняться в зависимости от многочисленных привходящих моментов революции...» [ 19].
Бывший в то время наркомом финансов Н.И. Крестинский спустя год так оценил политико-прагматичное значение решения VIII съезда РКП (б): «Эта задача диктовалась жизнью, иначе весной 1919 г. могла быть волна крестьянских восстаний» [20]. Волны, как таковой, весной не последовало. Однако 11 марта 1919 г. вспыхнул мятеж донских казаков, охвативший громадный район в пределах верховьев реки Чир, станиц Еланская, Вешенская, Усть-Медведицкая и других и явившийся ответом на репрессивные меры, проводимые местными ревкомами в отношении казаков, которым запрещалось носить лампасы, называться «казаками»; станицы переименовывались в села. Политика «расказачивания» проводилась согласно секретному циркулярному письму ЦК РКП (б) об отношении к казакам от 24 января 1919 г., подписанному секретарем Оргбюро ЦК Я.М. Свердловым. В письме предлагалось провести «массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно», а также «беспощадный массовый террор» по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью [21]. Получив такую директиву, партийные и советские работники Дона применили репрессии по отношению вообще к казакам, что и послужило причиной восстания. И хотя 16 марта 1919 г. ЦК РКП (б), вновь обсудив вопрос о казачестве, остановил применение против него мер, указанных в циркулярном письме, и призвал проводить среди казаков политику расслоения, но мятеж имел печальные последствия и создал условия, благоприятствовавшие наступлению Деникина на юге России.
Принятые несколько позднее ЦК РКП (б) «Тезисы о работе на Дону», не смогли полностью компенсировать тот политический ущерб, который причинила указанная директива делу стабилизации обстановки в данном регионе. Тем более, что и данный документ исходил из признания «политической отсталости и предрассудков среднего казачества», проявлявшихся, по мнению авторов тезисов, в стремлении видеть причину происходившей борьбы «не в классовом гнете, а в политике Советской власти и Коммунистической партии». Поэтому главной задачей агитационно-организационной кампании предлагалось считать задачу проведения глубокого водораздела между двумя боровшимися «лагерями, белым и красным, с полным исключением промежуточных, колеблющихся, шатающихся группировок путем их разоблачений и полной компрометации» [22].
Характерно, что и после VIII съезда РКП (б) усилия партии не были направлены на нормализацию отношений со средним крестьянством. Более того, директивные письма на места отличались крайней противоречивостью. Так, 26 июля 1919 г. Оргбюро ЦК РКП (б) утвердило специальное положение в виде инструкции, в предисловии к которому говорилось, что многие местные партийные организации ударились «в крайность середняколюбия» и забыли, что основой партийного влияния и организации в деревне могло быть только прочное сплочение пролетарских и полупролетарских элементов; подчеркивалось главное: масса мелких собственников враждебна социализму [23].
Характерен и такой факт. На VIII съезде РКП (б) почти все выступления В.И. Ленина касались проблемы взаимоотношений с крестьянством, в частности с середняком. Но на IX съезде (всего через год) в речи при открытии съезда об этом не говорилось ни слова: а в докладе ЦК имелось лишь несколько слов о типизации середняка. Если на VIII съезде РКП (б) хоть в какой-то степени поднимался вопрос о непомерно больших тяготах значительной части крестьянства, о безобразиях, нередко творимых по отношению к нему на местах, то на IX съезде РКП (б) В. И. Ленин, ссылаясь на данные «Бюллетеня Центрального Статистического Управления», констатировал, что в 1918 и 1919 годах рабочие потребляющих губерний получали 7 пудов хлеба. Крестьяне же производящих губерний потребляли 17 пудов в год (до войны они же потребляли 16 пудов в год). «Вот две цифры, —подчеркнул В.И. Ленин, — показывающие соотношение классов в продовольственной борьбе. Пролетариат продолжал приносить жертвы» [24]. Л.Б. Каменев в своем выступлении прямо назвал крестьянство враждебным элементом, а Троцкий призвал использовать его исключительно как физическую силу, мобилизуя по типу воинских частей, «Мы не можем дожидаться, пока каждый крестьянин и крестьянка поймет. Мы должны сегодня заставить каждого стать на то место, на котором он должен быть» [25].
Следовательно, как только относительно стабилизировалось политическое положение, в правящей партии вновь возникло пренебрежительное, а норой и враждебное отношение к абсолютному большинству населения страны — к крестьянству. Один из основателей советской исторической школы М.П. Покровский дал этому явлению точную и определенную оценку, назвав его «характерной особенностью подлинного военного коммунизма» [26].
Таким образом, по целому ряду объективных и субъективных причин страна оказалась перед необходимостью практической реализации некапиталистической альтернативы в условиях недостаточной зрелости формационных предпосылок.
На протяжении многих лет советская историография рассматривала политику «военного коммунизма» через призму ее вынужденности, как систему главным образом экономических мер, обусловленных интервенцией и гражданской войной, введенных плавно и последовательно.
Лишь в последнее время историки заговорили о «военном коммунизме» не как о кратком и в некотором смысле «случайном» эпизоде в политической истории советского общества, а как о периоде или даже состоянии внутринационального общественного развития, в традициях которого лежит разгадка ряда ключевых проблем всех последующих событий и который по временным рамкам тождественен всей социально-политической истории гражданской войны, являясь в значительной степени прагматической реакцией на ее процессы и пройдя определенные этапы или «критические точки» формирования «чрезвычайщины» [27].
Ненормальность этой системы, по мнению крупнейшего социолога тех лет П. Сорокина, заключалась в том, что преобразование форм общественной жизни диктовалось не производством, не ростом производительных сил, а, наоборот, шло из области потребления. Началось это еще во время мировой войны, когда по инициативе министра земледелия А.А. Риттиха в 1916 г, была введена своеобразная «продразверстка» с целью обеспечения армии и рабочих оборонных предприятий необходимым потребительским минимумом. Затем Октябрьский переворот и новая власть «окончательно повернули руль продовольственной политики в сторону полной монополизации»; зёрна «военно-коммунистической» тенденции оказались «живучими» [28].
Сама обстановка выхода из жесточайшего кризиса, порожденного мировой, а затем и гражданской войной, создавала питательную среду для роста этих зерен. Другое дело, что эти процессы облекались в иллюзорную идеологическую оболочку. Многие вынужденные войной меры и методы ведения хозяйства (продуктообмен, трудовая повинность, нормирование потребления) рассматривались большевиками как материальная подготовка социализма, а иногда и непосредственный социализм.
В конкретно-историческом плане «военный коммунизм» стал той организационной формой, в которой осуществлялось неизбежное почти для всякой революции забегание вперед, а в конкретных условиях России — политикой, целью которой стало с помощью соответствующей идеологии к эскалации чрезвычайных мер утвердить «диктатуру пролетариата» в стране с гигантским преобладанием «мелкобуржуазного» населения и многоукладностью.