Материал: Смагина С.М. Политические партии России в контексте ее истории

Однако если в первые месяцы после революции подобные лозунги воспринимались как серьезная заявка на выработку продуманной политической стратегии, то в июле — августе их повторение скорее свидетельствовало не просто о догматизме, а об известном практическом бессилии либерального, а затем и либерально-социалистического состава Временного прави­тельства. Реальная власть все более передвигалась от кадетов влево, одновременно ускользая и от ее легитимного носите­ля — Временного правительства.

В условиях политического отчуждения «верхов» и «низов», усиленного охватившим общество революционным возбужде­нием, все более возрастала роль социалистических партий и их доминирование в политическом спектре.

Стечение многих обстоятельств поставило в эти дни во главе революционных процессов блок, состоявший в значительной степени из социал-демократов (меньшевиков) и социалистов-революционеров. В рамках этого блока ведущее положение заняли не представители наиболее многочисленной эсеровской партии, а меньшевики, ставшие в постфевральские дни, по мнению многих исследователей, «партией ведущей идеологии» [23]. Именно у меньшевиков была разработана концепция такой революции задолго до того, как она произошла, а их лидеры теоретически и политически пытались обосновать смысл происходившего, решая при этом главный вопрос — о конфи­гурации власти в центре и на местах с точки зрения ее демок­ратического содержания и в духе своих партийных идеологем.

Меньшевики обладали, по крайней мере так казалось в первые месяцы революции, достаточно убедительной идеоло­гией; социалисты-революционеры были самой многочислен­ной на протяжении всего 1917 г. и наиболее «коренной», «по­чвенной» партией по своим программным постулатам. Чис­ленность ПСР определялась, по разным оценкам, от 400 тыс. до 1200 тыс. человек. Партия привлекала радикальной и понятной крестьянам аграрной программой, теорией «трудовиз­ма», предусматривавшей особый, постепенный путь России к социальной модернизации после свершения революции, тре­бованием федеративной республики. Принципиальное значе­ние для выработки поведенческой линии ПСР в послефев­ральские дни имело определение характера происшедшей ре­волюции. По мнению эсеровских теоретиков, февральская ре­волюция не являлась ни социалистической, ни буржуазной. На III съезде ПСР (25 мая — 4 июня 1917 г.) она была названа народно-трудовой. Как отмечалось в выступлениях многих делегатов, февральская революция была совершена революционно-демократическими, либерально-демократически­ми и либерально-буржуазными кругами, т.е. она произошла под знаменем сплочения большинства российского общества против скомпрометировавшего себя царского режима (24], В.М. Чернов, несколько позднее возвращаясь к оценке такти­ки партии в тс дни, в речи на IV съезде ПСР (ноябрь 1917 г.) обратил внимание на тот факт, что партия эсеров в отличие от социал-демократии (и большевиков, и меньшевиков), счи­тавшей февральскую революцию буржуазно-демократической, не разделяла данной точки зрения, По мнению В.М. Чернова, русская революция начиналась как политическая, а затем превратилась в социально-трудовую, что было предопределе­но «всей логикой развития России» [25]. Русская буржуазия в революции, как считали эсеровские идеологи, заняла пози­цию «кукушки, положившей своё яйцо в чужое гнездо» [26]. Строй, формировавшийся в подобной ситуации, должен был быть больше демократически-трудовым, чем демократически-буржуазным. С его формированием начинался переходный период между буржуазным укладом и будущим социалисти­ческим устройством. После происшедшей революции эта транс­формация должна была совершиться эволюционно, а не стать «эпохой максималистской социальной революции». Такая пози­ция, как отмечал В.М. Чернов, ставила эсеров в противоречие с социал-демократами: и большевиками, и меньшевиками. Од­новременно она в значительной степени объясняла, с одной стороны, их нежелание брать власть целиком в свои руки, с другой — вхождение во Временное правительство. В течение марта-апреля 1917 г, эсеры дважды меняли свою позицию по вопросу об отношении к Временному правительству, сначала заявив о его поддержке и одобрив вхождение А,Ф. Керенско­го в кабинет, а затем оценив отрицательно возможность коа­лиции с ним. Однако под влиянием первого (апрельского) правительственного кризиса было признано необходимым под­держать правительство вступлением в него социалистов.

Лидеры ПСР признавали лишь «предварительный» харак­тер политической системы России после свержения самодер­жавия. По их мнению, срок ее существования исчерпывался созывом Учредительного собрания, которое и должно было законодательно закрепить новое демократическое устройство. «Наша точка зрения была такова, — писал в своих мемуарах В.М. Чернов, — пока основой государственного строя в Рос­сии не стало народовластие на базе всеобщего избирательного права, преступно разобщать, преступно оставлять в стороне хотя бы одну из тех политических сил, для которых народов­ластие — необходимое предварительное условие их нормаль­ной жизнедеятельности. Чтобы осуществить это условие, все они должны встать в единый фронт» [27]. Его наличие долж­но было также предотвратить сползание страны в граждан­скую войну и обеспечить успешность борьбы с грозной опас­ностью «всероссийской разрухи» — борьбы, необходимой для укрепления новой революционной России, «этой первой цита­дели «третьей силы» в современной Европе» [28].

III съезд ПСР высказался за коалиционное Временное пра­вительство и определил главные политические задачи пережи­ваемого момента: создание демократического местного само­управления и подготовка выборов в Учредительное собрание. Причем реорганизация местной власти на началах «органи­ческого народовластия» рассматривалась как начато демокра­тизации страны в целом и должна была получить логическое завершение в созыве Учредительного собрания. Эсеры не были склонны увлекаться парламентаризмом. Большинство их иде­ологов противопоставляло свою позицию «марксистской дог­ме» автоматического водворения социализма и организации новых форм общественной жизни «сверху», разделяемой, по их мнению, российскими социал-демократами, и предлагало проводить планомерную организацию их «снизу». В области социально-экономической предлагалось преодоление хозяй­ственной разрухи и поиск выхода из войны.

С большим энтузиазмом эсеры встретили реформу местно­го самоуправления: демократические выборы в городские думы, волостные, уездные и губернские земства. Их лидеры счита­ли, что постановлениями Временного правительства от 15 ап­реля и 21 мая был открыт доступ к участию в органах местно­го самоуправления для всего населения России, расширены пределы компетенции местных учреждений; в интересах глас­ных из рабочих и крестьян устанавливалась оплата заседаний [29]. На выборах в городские думы, проходивших в августе 1917 г., эсеры в 14 из 37 наиболее крупных городов, в том числе Москве, Иркутске, Омске, Оренбурге, Екатеринограде, Тамбове, получили абсолютное большинство, а в 29 городах обеспечили себе самые многочисленные думские фракции. В деятельности этих органов эсеры видели реальную возможность организации фактического народоправства на местном уровне и тем самым предполагали добиваться постепенной демократизации общественного устройства «снизу вверх», при­вивая массам определенную политическую культуру. Более того, как заметил несколько позднее В.М. Чернов, в случае более раннего и повсеместного проведения данной реформы даже опоздание с Учредительным собранием «не было бы для страны столь роковым» [31].

Своеобразным было отношение лидеров ПСР к Советам. Они признавали их роль как органов, представлявших инте­ресы значительной части населения, как специфического ору­дия революционной борьбы народных масс, т. е. учреждений «частноправовых» с пропагандистскими и организационными функциями по политическому и гражданскому воспитанию масс, а не органов власти. Период пребывания эсеро-меньшевистс­кого большинства в Советах В.М. Чернов назвал «эпохой за­ботливого самоограничения» Советов, утраченного в связи с Корниловским мятежом, когда они почти повсюду были влас­тью» [32], что, кстати, обусловило в ноябре 1917 г. на IV съезде ПСР корректировку эсеровской модели общественно-полити­ческого устройства России.

Менее дальновидной и разработанной была тактическая линия эсеровской партии в вопросе о войне и мире, хотя её лидеры понимали, что если революция не покончит с войной, то война покончит с революцией и не случайно её называли задачей квадратуры круга. На III съезде ПСР была принята специальная резолюция «Об отношении к войне», в которой развитие эсеровского лозунга «демократический мир всему миру» предлагалось реализовать в виде следующих мер: со­действие скорейшему восстановлению революционного Интер­национала и созыву международного социалистического съез­да для выработки условий справедливого мира; требование к Временному правительству о пересмотре и ликвидации всех тайных договоров; сепаратный мир с Германией категоричес­ки отвергался. Пока же война продолжалась, необходимо было, как считал лидер эсеров В.М. Чернов, поддерживать оборо­носпособность страны, ибо в противном случае вместе с Рос­сией «будут растоптаны все зародыши чисто демократической культуры» и ее роль «в концерте мировых держав» будет све­дена к нулю [33]. Такую позицию занимали в тс бурные дни почти все видные деятели эсеровской партии: В. Чернов, А. Гоц, Е. Брешко-Брешковская, Н. Авксентьев и др. Последний защищал ее от имени партии и на Демократическом совещании в сентябре 1917 г., призвав к объединению всех «живых сил страны» с целью, с одной стороны, активной защиты родины, с другой — внутреннего «охранения завоеваний революции» [34]. Одновременно выступая в Совете республики — органе, созданном на данном совещании для контроля над Времен­ным правительством, эсеры неоднократно критиковали его за отказ от пересмотра договоров, заключенных царским прави­тельством с союзниками. Миссия России, как родины револю­ции, по словам В.М. Чернова, призванной сказать новое сло­во в деле решения «мировой социальной проблемы грядуще­го», висела на тоненькой ниточке и во многом зависела от «остатков обороноспособности армии» [35].

В известном смысле от этого зависело и решение аграрно­го вопроса, заложенное в эсеровской программе и составляв­шее её стержень. Ещё в марте эсеры внесли закон о прекра­щении земельных сделок, который был принят правительством в июле. На III съезде вновь было подчеркнуто, что основным требованием партии по-прежнему оставалось требование пе­рехода земли в общенародное достояние и уравнительное тру­довое владение ею; соответствующий закон должно было при­нять Учредительное собрание. Однако ещё до его созыва пред­лагалось передать все земли в ведение земельных комитетов, которые впредь до формирования демократических органов местного самоуправления обязывались к проведению соответ­ствующей аграрной политики. С целью реализации данного решения дважды, 29 июня и 19 октября 1917 г., представите­лями эсеровской партии, министрами земледелия В.М. Чер­новым, а затем С.Л. Масловым ставился в правительстве воп­рос о принятии законопроекта о передаче земель в ведение земельных комитетов, но окончательно он так и не был при­нят. Не рассматривался правительством и законопроект о пол­номочиях земельных комитетов, предложенный опять-таки эсе­рами с целью скорейшей подготовки и проведения аграрной реформы. Безусловно, главную роль в отсрочке вполне реаль­ных мер играла боязнь несоциалистической части коалицион­ного правительства возможности поощрения их проведением «явочных действий» масс и усиления анархии. И неслучайно кадетские лидеры на IX партийном съезде заявили о нежела­нии совместной работы в правительстве с Черновым и вырази­ли неудовлетворение по поводу стремления премьера А.Ф. Ке­ренского сохранить его в составе министров [36]. Оказавшись «не ко двору», В.М. Чернов, как и ранее в аналогичной ситу­ации меньшевик И.Г. Церетели, оставил пост министра зем­леделия, не добившись от Временного правительства приня­тия предлагаемых аграрных законопроектов.

С другой стороны, эсеровское руководство, как, впрочем, и вся социалистическая умеренная демократия в данной ситу­ации, когда жизнь кипела, «как в котле», страдало «психоло­гией властебоязни. На 7-м Совете партии, проходившем в начале августа, один из лидеров левого крыла эсеровской партии М. А. Спиридонова предлагала установить в стране еди­новластие своей партии, как наиболее многочисленной, но данное предложение не было поддержано [37]. В. Чернов объяснял эту боязнь власти, прежде всего, «молодостью» рос­сийской демократии, которая «из прошлого» вынесла больше умения бороться, свергать и разрушать, чем созидать и стро­ить, и отличалась слабой ответственностью, опасаясь упрека в узурпаторстве; демократия показала себя способной взять власть, но неспособной пользоваться ею [38].

Таким образом, позиция партии эсеров во многом расхо­дилась с политикой Временного правительства, даже после вхождения в него социалистов; более того: под влиянием ре­альной обстановки она претерпевала определенные измене­ния, как было, например, в вопросе о роли Советов осенью 1917 г., когда последние стали рассматриваться значительной частью партии как обязательный элемент демократической системы власти.

Вместе с эсерами под лозунгами «объединенного фронта де­мократии» и «защиты завоеваний революции» в февральско-мартовские и последующие дни выступали социал-демократы — меньшевики. Политическое кредо, которое они разрабатывали на протяжении всего периода своего существования, полити­ческая культура и психологический настрой, присущие их ли­дерам, позволяли им играть весьма важную роль в происхо­дивших событиях. Именно деятели меньшевистской партии (Н.С. Чхеидзе, М.И. Скобелев) — умеренного крыла россий­ской социал-демократии возглавили Петроградский Совет с момента его образования в феврале, как и системы Советов но всей стране, имели солидные фракции в городских думах и осуществляли руководство ими совместно с эсерами до осени 1917 г., а в некоторых регионах — и после Падения Времен­ного правительства. И это не было случайным, ибо одним из элементов меньшевистской концепции в отличие от либераль­ной было отстаивание положения о том, что динамика револю­ционных процессов обязательно предполагала появление но­вых политических институтов «явочным путем», и одной из за­дач своей партии они считали их поддержку, хотя и солидари­зировались, особенно в первые месяцы революции, с эсерами в признании факта советизации страны скорее как политическо­го, нежели административного и государственно-правового акта.

Российские меньшевики, как, впрочем, и большевики, были единодушны во мнении, что в февральские дни Россия всту­пила в стадию буржуазной революции, Идейные расхождения не только между одними и другими, но и в самой среде мень­шевиков вызывались, как правило, идеологическими причи­нами, т. е. различным пониманием марксистских идеологем: о длительности и характере движения к социализму; о глубине и размахе социальных преобразований в переходный период; о степени участия (и мере политической ответственности) ра­бочего класса и буржуазии, а также их партий в этих услови­ях. Именно такие идеологические категории, определяемые классовым подходом к анализу социальных отношений, ис­пользовали российские социал-демократы при характеристи­ке политических ситуаций 1917 г.

Будучи сторонниками, как им казалось, ортодоксального марксизма, меньшевики были единодушны в одном: социа­лизм в России мыслим лишь «на фоне социалистической Ев­ропы и при её помощи» (39], страна «в марксистском смысле «ещё «не созрела» для социалистической революции [40], Та­кие заявления были сделаны в первые мартовские дни Н.Н. Су­хановым и О.А. Ерманским, внефракционными социал-демок­ратами, избранными в Петроградский Совет и со временем примкнувшими к левому крылу российских меньшевиков-ин­тернационалистов, возглавляемым Ю.О. Мартовым. Им были тождественны оценки, данные плехановской группой «Един­ство», занимавшей, по общему признанию, крайне правую позицию и в лице своего лидера Г.В. Плеханова считавшей, что в России на тот момент не было «объективных условий, нужных для углубления революции в смысле замены капита­листического строя социалистическим» [41]. На решении об­щенациональных, а не социалистических в силу их нереаль­ности задач также настаивали более центристски настроен­ные меньшевистские деятели: Н.С. Чхеидзе, А.Н. Потресов и даже вернувшиеся в марте из Сибири в Петроград Ф.И. Дан, И.Г. Церетели и др. [42].

Ориентируясь на определенные идеологические установ­ки, нередко мешавшие принятию неординарных решений, меньшевики, тем не менее, пытались обосновать тактическую линию своей партии после Февраля на основе учета социаль­но-политических реальностей, главными из которых они счи­тали слияние войны и революции, явившееся трагическим грузом для формирующейся новой государственности, а так­же наличие традиционной конфронтационности у российских партий, особенно у радикально настроенных и не склонных к компромиссам.

Сегодня имеет место точка зрения, согласно которой мень­шевистские лидеры в первые «мирные» месяцы революции пытались выступать в роли социальных посредников [43] с целью сплочения демократического лагеря, проявляя при этом известный практицизм и маневренность и стремясь удержать развитие событий в очерченных ими рамках. Очевидно следу­ющее: их уверенность в том, что сотрудничество с более про­грессивными элементами из среды цензовых и образованных слоев российского общества возможно, осталась центральным звеном их концепции развития революции, как, впрочем, и признание необходимости достижения соглашений с другими социалистическими партиями.

Выйдя из подполья сразу же после Февральской револю­ции, меньшевики первоначально поддержали идею объедине­ния всех социал-демократов, включая большевиков, лидеры которых из Русского бюро ЦК (Л.Б. Каменев, И.В. Сталин, А.Г. Шляпников и др.) одобрительно отнеслись к этой иници­ативе. В 54 из 68 губернских центров России были созданы в то время объединенные организации РСДРП; однако приезд из эмиграции В.И. Ленина нейтрализовал подобные настрое­ния в среде большевиков [44].

В начале марта в Петрограде была создана единая органи­зация меньшевиков, приступившая к выработке политичес­кой тактики партии. Важнейшими были вопросы о власти и войне. Еще 28 февраля воззвание меньшевистского ОК, объя­вив революцию не полной, призвало к сплочению «всех клас­сов и элементов народа, не продавшихся старому строю...», а Советам предлагалось «вносить в движение планомерность и сознательность» с целью доведения революции до победного конца [45]. Речь шла об упрочении и развитии демократичес­кого строя на основе широкой коалиции всех прогрессивных сил, включая буржуазию. Первоначально меньшевики огра­ничивались формулой «максимального давления» на Времен­ное правительство в целях проведения реформ, провозгласив тактику его «условной поддержки», «не позволяя ему остано­виться на полдороге, толкая его вперед и вперед...» [46]. При этом никто из меньшевистских лидеров, согласно партийной доктрине, вначале не допускал возможности участия в «буржу­азном» правительстве. Лишь один старый меньшевик в составе Исполнительного комитета Петросовета, оборонец Б.О. Бог­данов выдвинул 1 марта предложение о создании подобного гибрида, но его тогда не поддержали [47]. Были сформулиро­ваны требования в духе программы-минимум, реализация ко­торых Временным правительством рассматривалась меньше­вистскими лидерами как условие его поддержки «постольку-поскольку»: провозглашение полных политических свобод, амнистия и подготовка к созыву Учредительного собрания. Предполагалось, что другие требования, в том числе — не­медленное объявление республики, новое рабочее законода­тельство, передача земли, «должная военная политика» и т. д., будут осуществляться по мере благополучного завершения пе­реворота и победы революции, в силу чего уже «в недалеком будущем» Временное правительство должно было оказаться действительно «временным» [48], а победа демократии пол­новесной.

Важнейшей и неотложной задачей демократии была на­звана борьба за мир, без аннексий и контрибуций. Решить её предполагалось в духе революционного оборончества. В обра­щении Петроградского Совета от 14 марта 1917 г. «К народам всего мира» война называлась «чудовищной», но одновремен­но признавалось, что советская демократия будет поддержи­вать «революционную оборонительную войну». Лидеры мень­шевиков слишком оптимистически делали главную ставку на совместные усилия демократических сил, в первую очередь — пролетариата всех воюющих стран, согласованное давление их на «свои» правительства с целью побудить последние к от­казу от «завоевательных стремлений» и к началу мирных пе­реговоров [49]. Как и эсеры, меньшевики особенно выделяли задачу координации действий социалистов воюющих стран, чему должен был способствовать созыв международной анти­военной конференции. 8 мая исполком Петросовета образо­вал специальную комиссию по ее непосредственной подготов­ке, и вскоре официальное приглашение на конференцию было передано по телеграфу во все страны [50]. Данная позиция была закреплена в решениях Всероссийской конференции меньшевистских организаций РСДРП, проходившей в Пет­рограде с 7 по 12 мая 1917 г. Была одобрена инициатива Исполкома Петросовета. Конференция, представлявшая ин­тересы около 100 тысяч меньшевиков, еще раз подтвердила тезис о буржуазном характере происшедшей революции. Од­новременно подчеркивалось, что содержание и результаты ее не могут быть сведены лишь к установлению «формальной политической свободы»; признавалась объективная обуслов­ленность перехода власти в руки цензовых элементов, но на­ряду с этим отмечалась «активная роль народных масс» [51] во всем происходившем. Однако в ходе апрельского кризиса Временного правительства стало очевидным, что в кадетско-либеральном составе оно не справлялось с поставленными за­дачами, в первую очередь, с проблемой заключения мира и проведением реформ. 1 мая организационный комитет меньшевиков принял решение о вступлении представителей своей партии в правительство: 5 мая в него вошли И.Г. Церетели, получивший пост министра почты, телеграфа, и М.И. Скобе­лев, ставший министром труда, а также эсер В.М. Чернов. Так было образовано первое коалиционное правительство. Позднее, выступая на Всероссийском Демократическом сове­щании (сентябрь 1917 г.) и оценивая этот опыт, М.И. Скобе­лев подчеркнул, что идея коалиционной власти мыслилась как идея, которая могла и должна была предотвратить опасность гражданской войны до Учредительного собрания: «настал мо­мент, когда мы, социалисты-утописты, должны показать стра­не, что мы можем быть хорошими, реальными политиками» [52]. Однако данное решение давалось меньшевистским лиде­рам весьма нелегко. Н.Н. Суханов, например, признал, что Н.С. Чхеидзе в этой ситуации «как огня боялся всякой прича­стности к власти...»; сам же Суханов, по его словам, коалици­онное правительство рассматривал «как временный... весьма кратковременный выход из положения», «неустойчивую и ми­молетную комбинацию...» [53]. Иного мнения придерживал­ся И.Г. Церетели: «Ни один из сторонников коалиции не от­стаивал ее с большим жаром, чем Суханов, этот упорный об­личитель «империалистических стремлений буржуазии...» [54]. И.Г. Церетели, как признанный лидер меньшевиков на том этапе, лично был также обеспокоен возможной дискредитаци­ей партии участием в работе коалиционного правительства, но считал «опыт раздела власти» своего рода политическим экспериментом, первым даже в категории мирового опыта [55]. Всероссийская конференция меньшевистских организаций РСДРП в первый же день своей работы 7 мая заслушала док­лад «О Временном Правительстве и коалиционном министер­стве», сделанный Б. Горевым, вызвавший бурное обсуждение. Смысл большинства выступлений сводился к признанию, что данным решением «оттянулось наступление неизбежного кри­зиса,... другого выхода не было» [56]. С обширной речью выступил И.Г. Церетели, осторожно и настойчиво разъясняв­ший, что коалиционное правительство единственная альтер­натива принятию на себя всей полноты власти Советом и круп­ная тактическая победа меньшевиков [57]. В резолюции, со­ставленной Ф.И. Даном, Б. Горевым и др. и принятой 8 мая большинством в 51 человек при 13 воздержавшихся и 11 про­тив, подчеркивалось, что главная цель коалиции — создание сильной революционной власти на основе решительной де­мократической платформы в области внешней и внутренней политики; отмечалось, что социал-демократы, вошедшие в правительство, были ответственны не только перед Советом, но и перед партией. Правда, прибывшая 9 мая из-за границы группа меньшевиков-интернационалистов, куда входили Ю.O. Мартов, А.С. Мартынов, П.Б. Аксельрод, Р.А. Абрамович и др., обру­шилась с резкой критикой на революционных оборонцев за их «отход» от социал-демократической концепции и попытку представить партию «правящей». В свою очередь, критикуе­мые посоветовали «высокочтимым лидерам» изучить «реаль­ное положение» [58]. Разногласия проявились и на после­днем заседании, когда вновь прибывших, за исключением Аксельрода, отказались ввести в состав оргкомитета, избран­ного в количестве 17 человек. Однако партия все-таки не рас­кололась, главным образом благодаря усилиям ветеранов-мень­шевиков. Таким образом, результаты конференции были одно­значными. Партия в целом поддержала решение Исполкома Петросовета войти в коалиционное правительство. Меньше­вики — руководители Совета, преодолев свое нежелание фор­мально участвовать в осуществлении новой государственной власти, в известном смысле отказались от собственных идео­логических установок, расширив рамки «ответственности» в решении общественно-государственных задач. Позднее, ана­лизируя неудачу и со вторым коалиционным правительством (июль 1917 г.). И.Г. Церетели не считал ошибкой сам выбор принципа коалиции; ошибка, по его мнению, состояла в том, «что демократия не удержала своей руководящей роли в этой коалиции,... не усилила руководящей роли в ней, своего пря­мого действия...» [59].