Материал: Смагина С.М. Политические партии России в контексте ее истории

Третьеиюньская система не оправдала всех надежд. Пыта­ясь любой ценой найти выход из сложившегося положения, Столыпин участил применение 87-й статьи «Основных зако­нов», стремясь довести реформы до конца и наталкиваясь на сопротивление и справа, и слева. Политическая смерть Сто­лыпина была в чем-то предопределена и произошла за полго­да до его физической гибели (сентябрь 1911 г.).

Историки и современники склонны связывать последний кризис его политики с обсуждением законопроекта о введе­нии западных земств. Отдавая дань идеям национализма, которые получили широкое распространение и поборником которых был он сам, Столыпин внес в Думу свой проект введения земств в шести западных губерниях. Столыпин за­явил, что новое земство должно быть «национально-русским» и в отличие от уже существующих земств — бессословным. Но неожиданно для себя в Государственном Совете Столы­пин встретил сопротивление: «Русская курия» была отвергну­та и весь проект падал. Два члена Совета, В.Н. Дурново и В.П. Трепов, в переговорах с Николаем II назвали этот про­ект «революционной выдумкой» в пользу малорусской интел­лигенции, которой хочется оттеснить от земского дела «куль­турные элементы». Дело в том, что в структуре местного населения среди помещиков преобладали поляки, а предполагае­мая система выборов давала преимущества крестьянам, кото­рые в большинстве своем были украинцами и белорусами (ма­лороссы и белорусы считались официально русскими).

Столыпин рассматривал этот проект как свое личное дело. В этом случае Столыпин, по выражению Милюкова, выступал в двойном обличье— либерала и националиста. Как либерал он хотел победить сопротивление Государственного Совета. Как националист Столыпин сделал предметом своей борьбы собственный план проведения реформаторской политики в России. Столыпинская реформа местного самоуправления пред­полагала создание бессословных волостных земств. Она пред­полагала максимально унифицировать гражданско-правовое и административно-правовое пространство. Столыпинская Россия должна была потеснить сословную Россию; главной фигурой в ней должен был стать зажиточный крестьянин. Спорной была «политика русского национализма» А.П. Сто­лыпина. Она должна была предохранить реформированную Россию от распада: место имперской идеи должна была занять идея национальная. Не случайно ответом Столыпина на итоги голосования Государственного Совета был ультиматум царю: или он уйдет в отставку, или его противники будут наказаны, а его законопроект будет проведен по 87-й статье. И хотя Нико­лай II не дал быстрого ответа, конфликт был разрешен в пользу премьера. Решающую роль, по мнению некоторых историков, сыграло вмешательство императрицы Марии Федоровны. «Как и ее сын, она мало интересовалась хуторами и отрубами, но обладала здравым умом и, зная своего сына, считала, что без твердой руки Столыпина ему будет хуже».

Столыпин не сдавался. В последний год своей жизни он работал над проектом обширных государственных преобразо­ваний. Началось учреждение 7 новых министерств (труда, ме­стных самоуправлений, национальностей, социального обес­печения, исповеданий, обследования и эксплуатации природ­ных богатств, здравоохранения), т. е. столыпинские проекты предполагали реформирование государственного аппарата. Пре­дусматривалось также увеличение доходной статьи государ­ства за счет: прямых налогов, введения налога с оборота, а затем и прогрессивного подоходного налога.

К сожалению, реформы Столыпина тормозились, а бес­чинства властей с введением представительного строя не умень­шились. Например, посылая ревизора к рязанскому губерна­тору, премьер говорил: «Он сажает в тюрьму за вылитое на улицу в уездном городе ведро помоев, засадил туда же каких-то девочек, дьяконских дочерей, и не хочет понять, что этим сыплет мне на голову горячие уголья».

Даже центральная реформа П. Столыпина — аграрная, энергично проводимая им в жизнь, — проходила с огромными издержками. Правительство, выступившее «в поддержку силь­ных», экспроприировало земли, принадлежавшие общине, и передавало их зажиточным крестьянам, которые пожелали выйти из общины. Не случайно крестьяне в большинстве сво­ем заняли неблагожелательную и даже враждебную позицию в отношении столыпинской реформы. По мнению А.Ф. Ке­ренского, это объясняется, во-первых, взглядом крестьян на жизнь, которые не желали превращаться в полусобственни­ков земли за счет своих соседей, во-вторых, интересам крес­тьян более соответствовала возможность экономического разви­тия с помощью кооперативной системы, условия для которой создавал Манифест 17 октября [32]. Аграрная реформа не могла дать ожидаемых результатов из-за внутренней противоречивос­ти целей и методов ее осуществления. Для торжества аграрной эволюции необходимо было ликвидировать помещичье земле­владение. Но ликвидировать полуфеодальное помещичье зем­левладение, преимущественно дворянское по своей сословной принадлежности, было трудно ввиду недореформированности политического строя России.

Участилось публичное проявление недовольства столыпин­ским курсом со стороны партии октябристов. В 1911 г. идео­лог правого либерализма князь Е.И. Трубецкой, характеризуя правительственный курс, дал весьма знаменательное название своей статье: «Над разбитым корытом».

А кадеты, которые во имя «прогресса» урезали свои требо­вания до уровня октябристов, вновь заговорили о том, что «не исключена возможность параллельной деятельности демокра­тического конституционализма с непосредственными выраже­ниями народных масс», т. е. с революционным движением.

Придя к власти, Столыпин обещал умиротворить страну. Но этого не получилось. Чем решительнее и тверже станови­лась его политика, тем решительнее раздавались протесты про­тив нее не только в форме думских речей, но и в акциях прямого давления снизу. Уже с осени 1910 г. начинается не­который подъем революционного движения, проходят массо­вые политические демонстрации под лозунгами отмены смер­тной казни.

Смерть Столыпина вызвала «поправение» октябристов, ко­торые осуждали кадетов «за кокетство с революционерами». Наметилась тенденция к объединению октябристов и нацио­налистов, готовых сотрудничать с правительством в продол­жение столыпинского курса реформ. Новый премьер-министр Б Н. Коковцов — опытный бюрократ и убежденный консер­ватор, искал такие формы отношений с Думой, которые исключали бы возможность постоянного союза с какой-либо партией, как это практиковал Столыпин. Эта линия соответ­ствовала пожеланиям Александры Федоровны «не становить­ся на путь этих ужасных партий». В.Н. Коковцову пришлось возглавлять правительство в сложных условиях. В 1911 г. число стачек по сравнению с 1910 г. возросло вдвое, а их участни­ков в 3 раза. Осенью этого года обострился аграрный вопрос. Неурожай 1911 г. охватил около 20 губерний. В связи с голо­дом в Думе был вновь поднят вопрос о земле, в частности, речь шла об ограничении крупного землевладения.

На деятельности депутатов III Думы в последний период сказывалась необходимость учитывать не только признаки нового подъема, но и желание использовать обстановку в пред­выборных целях. Октябристы, например, подняли шумиху в связи с влиянием Распутина на государственные дела. По­скольку они были руководящей фракцией в III Думе, то они говорили о плодотворности ее трудов и обвиняли Государ­ственный Совет в срыве подготовленных законопроектов. Поэтому их главный лозунг — реформа Государственного Со­вета (освежение состава), представление Думе права переда­вать законы на утверждение царю без согласования с верхней палатой, если согласие не достигнуто.

Правые шли на выборы под знаком полного уничтожения или нового ущемления представительного строя. «Государствен­ный Совет работал бы более продуктивно, если бы Думы не существовало». Неудачи «конституционного третьеиюньского опыта» для легитимистской реакции были аргументом возвра­щения к исконно русским самодержавным формам правления.

Подобный консерватизм крайне правых вызвал беспокой­ство защитников третьеиюньской системы как среди высшей правительственной бюрократии, апеллировавшей к Думе в ведомственной борьбе друг с другом, так и среди либералов, не потерявших надежды на реформы.

Правительство сделало все возможное, чтобы обеспечить благоприятный состав новой, IV Думы. Избирательные съез­ды были разделены по национальному, религиозному призна­ку, запрещалось публиковать предвыборные платформы всем партиям левее октябристов. Общие итоги выборов отражали не реальное соотношение сил в стране и даже среди цензового избирателя, а степень усердия и изобретательности админист­рации. По сравнению с последней сессией III Думы правые и националисты увеличили число своих депутатов со 148 до 186, кадеты и прогрессисты — с 88 до 107, а октябристы потеряли 20 мест (120—100). Итоги выборов отражали ситуацию в стра­не, когда правительство в очередной раз не смогло, а может, и не захотело понять действительное настроение не только народных масс, но и большинства представителей имущих классов. Своей политикой оно фактически содействовало обо­стрению кризиса. Правые обвиняли октябристов и кадетов в подталкивании революции, заявляя, что бастует лишь кучка смутьянов, против которых надо устроить террор. По-прежнему ставка делалась на неисчерпаемость монархических иллюзий. Лидер правых В.М. Пуришкевич предложил местным комите­там черносотенной организации «Союз Михаила Архангела» собрать подписи под петицией о роспуске Думы.

Демонстрации единства народа и престола были подчине­ны юбилейные торжества, начавшиеся с 1911 г., — 50-летие отмены крепостного права; 1912 г. — 100-летие разгрома На­полеона; 1913 г. — 300-летие дома Романовых. Последнее «торжество» требовало громадных затрат. Обсуждение в Думе этого вопроса вызвало конфликт с правительством. Его пред­ложение о постройке в ознаменование юбилея собора за ка­зенный счет вызвало контрпредложение крестьянских депута­тов — использовать эти деньги на нужды сельского хозяйства, а казенные земли передать безвозмездно крестьянам.

Предчувствие тупика отразилось на поведении правитель­ственного и либерального лагеря.

В 1913 г. кадеты вновь заговорили о сближении с демок­ратией, пытаясь организовать общественное давление на Думу. Они по-прежнему рассчитывали удержать «второе» движение в конституционном русле и реанимировали прежние лозунги изменения избирательного закона, реформы Государственно­го Совета, «ответственного министерства».

Таким образом, ситуация, сложившаяся накануне первой мировой войны, свидетельствовала о противоречиях как са­мой третьеиюньской политической системы, так и о сохране­нии и углублении противоречий между этой системой и по­требностями модернизации страны. Громоздкая государствен­ная машина работала во многом вхолостую. Она не могла обеспечить того гражданского союза, ради которого совершался третьеиюньский переворот; не смогла обеспечить проведения реформ, а следовательно, добиться умиротворения страны. Война усугубила ситуацию.

4. ОППОЗИЦИОННЫЕ ДВИЖЕНИЯ В ГОДЫ ВОЙНЫ. ПРОГРЕССИВНЫЙ БЛОК

Вопрос о возможности быть втянутыми в войну был по­ставлен министром иностранных дел А.П. Извольским уже в 1908 г. в связи с активизацией Австро-Венгрии на Балканах. По мнению большинства исследователей, Николай II не хотел войны и всячески старался не допустить ее начала. Наиболее дальновидные политические деятели убеждали царя в непод­готовленности к войне и в возможности новой революции на почве военных поражений. Своеобразные доводы приводил лидер правых в Государственном Совете П.Н. Дурново. Еще в феврале 1914 г. он в записке, предназначенной царю, предо­стерегал его против войны с Германией и в качестве главного аргумента выдвигал «слабость российского либерализма», ко­торый не сможет сдержать революционные выступления, выз­ванные военными неудачами.

В литературе традиционно обвиняют царское правитель­ство в плохой подготовке русской армии и военной промыш­ленности к первой мировой войне. Действительно, Россия подключилась к гонке вооружений позже других стран, по­этому ее военно-политический потенциал уступал немецкому. Но следует иметь в виду, что вряд ли кто-нибудь из военного руководства любой из воюющих стран предполагал, что война продлиться более 4 лет. Генеральные штабы рассчитывали максимум на 3—4 месяца, в худшем случае на полгода. Это обстоятельство, видимо, определило окончательное решение царского правительства, тем более преобладающим станови­лось мнение, что война поможет стабилизировать внутреннее положение и отвлечет рабочий класс от борьбы.

Тем самым война становилась средством выхода прави­тельства из очередного внутриполитического кризиса, кото­рый не удавалось перевести в конституционный. Сама кризис­ная ситуация не разрешалась, а загонялась «вглубь». В этом отдавали себе отчет все политические партии, но каждая из них пыталась по-своему использовать как экстремальную об­становку, созданную войной, так и ее возможные последствия. Правые силы надеялись использовать чрезвычайную ситуацию, чтобы восстановить в полном объеме самодержавную монар­хию, свернуть прежний реформистский курс, а затем и укре­пить власть монарха на волне патриотизма.

24 июля 1914 г. Совету Министров были предоставлены чрезвычайные полномочия: он получил возможность разре­шать большинство дел самостоятельно от имени царя. Возрос­ла и личная власть председателя Совета Министров и отдель­ных министров. С июля 1914 по июнь 1915 г. через Совет Министров прошли и были утверждены 285 чрезвычайных указов. Законы военного времени открывали широкий про­стор для деятельности органов администрации, полиции, жан­дармерии и цензуры, облегчали и упрощали судопроизводство. Относительно стабильным был и состав «кабинета» мини­стров — все основные министерские посты занимали лица, назначенные еще до войны. В частности, пост главы прави­тельства с января 1914 г. оставался за противником народно­го представительства И.Л. Горемыкиным.

Во главе всех армий России закон ставил ответственного только перед императором Главнокомандующего, при кото­ром сосредоточивался аппарат Ставки. Верховным Главноко­мандующим был назначен дядя царя — кавалерийский гене­рал великий князь Николай Николаевич.

Однодневные заседания Государственной думы и Государ­ственного Совета 26 июля прошли под знаком доверия прави­тельству. Открывший чрезвычайное заседание Думы М.В. Род­зянко произнес торжественную речь о «единении русского царя с верным ему народом». От имени своей партии выступил вождь кадетов П.Н. Милюков, который заявил: «В этой борь­бе мы едины; мы не ставим условий, мы ничего не требуем. Мы просто кладем на весы нашу твердую волю победы» [33]. Речь Милюкова была созвучна настроениям либеральной оп­позиции, которая рассчитывала на деловое сотрудничество с властью в годы войны, а победу, одержанную в союзе «с за­падными демократиями», надеялась использовать для дальней­ших шагов по пути демократической модернизации страны. П.Н. Милюков подчеркнул: «Каково бы ни было наше отно­шение к внутренней политике правительства, наш первый долг — сохранить нашу страну единой и нераздельной и удер­жать за ней то положение в ряду мировых держав, которое оспаривается у нас врагами. Отложим же внутренние споры, не дадим врагу ни малейшего повода надеяться на разделяю­щие нас разногласия и будем твердо помнить, что теперь — первая и единственная задача наша — поддержать борцов верой в правоту нашего дела... пусть наши защитники не об­ращаются с тревогой назад, а смело идут вперед, навстречу победе и лучшему будущему» [34]. Обещая правительству поддержку, кадеты и октябристы в своей печати выражали надежду на то, что проявленное во время войны единение царя и общества заставит власти после войны, в порядке «бла­годарности», пойти на уступки, осуществить давно разрабо­танную ими программу реформ.

Рукопожатие Пуришкевича и Милюкова символизировало «единение сил» перед лицом внешней опасности. В духе не­преклонной решимости защищать отечество от имени трудо­виков выступил А.Ф. Керенский. В своем заявлении он ска­зал: «Крестьяне, рабочие и все, кто желает счастья и процве­тания страны, будьте готовы к тяжким испытаниям, которые нас ожидают впереди, соберитесь с силами, ибо, защитив свою страну, вы освободите ее» [35]. В этом же выступлении осуждалась война, содержалась критика внутренней политики пра­вительства и выражалась надежда, что «внутренняя... сила русской демократии вкупе с другими движущими силами рус­ского народа... защитят отечество и культурное наследие» [35].

Выступавшие на заседании Думы депутаты делали заявле­ния о преданности правительству, государству, народу. Дис­сонансом прозвучало выступление представителя социал-де­мократической фракции. Огласив общую декларацию, осу­дившую войну, и противопоставляя ей международную соли­дарность трудящихся, большевистская и меньшевистская фракции покинули заседание Думы, не приняв участие в ут­верждение военного бюджета. Впоследствии меньшевики, воз­главляемые Н.С. Чхеидзе, изменили линию своего поведения в Думе, согласовывая ее с действиями либералов. Их заявле­ние 26 июля историки склонны объяснять отсутствием ин­формации о позиции лидеров своей и западноевропейской социал-демократии.

Внешне первый год войны вызвал сплочение различных политических сил вокруг трона, известную стабилизацию аб­солютизма в России. Государственная Дума и Государствен­ный Совет после однодневных заседаний 26 июля 1914 г. не собирались до января 1915 г. Отсутствие «законодательных» палат, вотум доверия, который вынесла правительству Дума, интенсивная деятельность самого правительства, более суро­вые порядки в стране создавали видимость возвращения всей государственности России к порядкам и временам до первой русской революции.

Определенные основания для такого вывода давала и спе­цифическая психологическая обстановка начального периода войны. Внешне она характеризовалась стихийным и созна­тельным патриотизмом, основанным на чувстве ненависти к врагу. Сплочение перед внешней опасностью стало основой для пропаганды лозунга «защиты отечества», призывов к граж­данскому миру, временному отказу от политики реформ. Од­нако следует иметь в виду, что частью общества, например солдатами, лозунг «защиты отечества» воспринимался как со­проводительно-казенный. Они шли на войну в силу приказа, слепой покорности. А такой «патриотизм» был чреват слепой непокорностью.

Важно учитывать и то обстоятельство, что общее несчастье, основанное на чувстве ужаса и отчаяния, ненависти к врагу, не только объединяет, но и ожесточает. Неопределенность пси­хологического состояния как результат сложного переплете­ния бурных чувств, вызванных войной, продолжала противо­речивую линию поведения: от ультра- до антипатриотизма.

Антипатриотизм, т. е. пораженческие настроения, усилив­шиеся со временем, создавали почву для сторонников граж­данской войны, т. е. для продолжения революционной борьбы с правительством. К их числу относились прежде всего боль­шевики. Они выступали с осуждением войны не только в Думе, но и развернули подпольную работу, направленную на орга­низацию борьбы против войны.

В сентябре 1914 г. В.И. Ленин, находясь в Швейцарии (он был выслан сюда из Австро-Венгрии по подозрению в «шпионаже» в пользу России), предложил для обсуждения про­живающей здесь группе большевиков антивоенную резолю­цию. Итогом ее обсуждения явились тезисы о войне и Мани­фест ЦК, опубликованный в № 33 газеты «Социал-демократ», являвшейся ЦО РСДРП, под названием «Война и российская социал-демократия». Превращение империалистической вой­ны в войну гражданскую, содействие социалистов всех стран поражению «своих» буржуазных правительств в войне, созда­ние III Интернационала — таковы были лозунги, изложенные в Манифесте.

Таким образом, в начале войны политические силы страны группировались по принципу: за гражданский мир или против него. В первом случае согласие достигалось на почве отказа от политики реформ, по крайней мере во время войны, во втором случае массы открыто призывались к революционной борьбе с правительством. Причем особенность этого призыва состояла в том, что он был обращен к народам всех воюющих стран.

Первые пять месяцев войны стали тяжелым испытанием для армии и страны. Поражения 1915 г. обострили полити­ческие противоречия в обществе. Если начало войны и пер­вые успехи армии поддержали на время шовинистические и патриотические настроения, то поражения 1915 г. вызвали апатию, недовольство правительством, сомнения в целях вой­ны. Активизировали борьбу рабочие, начались еще редкие ан­тивоенные выступления в армии, возобновилось крестьянское движение. Под влиянием усиливающегося народного движе­ния лидеры меньшевиков и некоторых народнических партий вновь вернулись к идее буржуазной революции. С начала 1915 г. все более крепла «патриотическая тревога» буржуазии за судьбу армии и флота.

Еще в июле-августе 1914 г. по инициативе деловых кругов России были созданы общероссийские организации: Всерос­сийский земский и Всероссийский городской союзы. Первым главноуполномоченным земского союза был тесно связанный с буржуазными кругами помещик князь Г.Е. Львов. В ходе войны эти союзы стали расширять свою компетенцию от заведования военно-санитарными делами до снабжения армии всем необходимым. В структуре главных комитетов этих союзов были такие отделы, как заготовительный, продовольственный, эвакуационный, санитарный и др. Несмотря на скромные хо­зяйственно-административные функции союзов, их создание и дальнейшее расширение нрав свидетельствовали о возрас­тавшем значении финансово-промышленных кругов в госу­дарственном строе России.

Отражением неспособности правительства обеспечить нуж­ды фронта явилась организация но всей стране «военно-про­мышленных комитетов», которые должны были мобилизовать промышленность на выполнение армейских заказов. Инициа­тором их создания явился крупный промышленник П.П. Ря­бушинский. Координировал деятельность этих комитетов Цен­тральный ВПК, председателем которого был избран октяб­рист А.И. Гучков. Назначение Гучкова явилось прямым вызо­вом царю, так как именно Гучков повел еще с 1911 г. кампанию разоблачения Г. Распутина.

Либералы пытались превратить Центральный военно-про­мышленный комитет в своеобразное министерство. Следует отметить, что в составе этой организации имелась рабочая группа, которая возглавлялась меньшевиком — рабочим заво­да «Эриксон» К.А. Гвоздевым. Через эту группу и связанные с ней рабочие группы местных военно-промышленных комите­тов Гучков и его заместитель, промышленник А.И. Конова­лов, и др. рассчитывали привязать рабочее движение к либе­ральной оппозиции, повести его за собой.

Рост масштабов деятельности «общественных организаций», несомненно, помогал решению таких острейших проблем, как обеспечение армии и тыла, эвакуация предприятий и населе­ния, налаживание военного производства. Кроме того, они уси­ливали доверие союзников к России и в определенной мере служили гарантом их военной мощи. Но в то же время, увели­чивая экономическую силу деловых кругов, эти организации целенаправленно двигали ее к политической власти. Ничего иного, кроме обострения конфликта между властью и либе­ральной общественностью, в этой обстановке произойти не могло.