По отношению к отцу присутствует и внешняя, несколько снижающая его авторитет, позиция, как бы оглядывая отца внешним, чужим взглядом М. говорит: "напа со смешными волосами", что, является, на наш взгляд, следствием конфликтности отношений между матерью и отцом. Наряду с заимствованной позицией есть и глубокое чувство родства и привязанности к отцу, неслучайно появление охранительной оболочки. Таким образом уже на примере отцовской фигруы обнажается предельно конфликтная и противоречивая диалогическая структура самосознания ребенка.
Прямая речь мальчика "Спасите, спасите!", свидетельствующая о глубокой идентификации с тонущим персонажем рисунка, являющаяся призывом, мольбой о помощи (у персонажа несколько раз прорисованы тянущиеся из воды руки, широко раскрыт рот, помимо которого на лице трудно разобрать что-либо еще), в сущности обращены к "смешному человеку", неспособному на реальную помощь. "Усталому, с большим животом папе, истекающему кровью" предоставляется шанс "полететь в воду на шарике", что является детским способом разрешения противоречия. "Шарик" нужен для того, чтобы поднять громоздкое тело, сделать его свободным и легким, облегченным от осевших тяжким грузом конфликтов и страданий, от бремени проблем, поднять его для движения в русле спонтанного и непосредственного чувства, перенести в порыве к тому, кто близок для него по крови. Но бегство в фантазию через столкновение с неумолимым чувством реальности оборачивается неудачей — "сынок тонет", суровая и непредсказуемая реальность оказывается сильнее иллюзорных спасительных мечтаний.
"Усталость" отца, возможно, связана с его реальными словами "Я устал, оставьте меня", звучащими отголосками и заимствованными мальчиком. Вместе с тем заметны вытесненная агрессивность в адрес отца, неспособного защитить сына, чему свидетельством "истечение отца кровью", указывающее на очень глубокий, архаический пласт переживаний, связанный с "родством", "кровной связью", символическим отцеубийством и ранними сексуальными импульсами. В каком-то смысле указание на "истекание кровью" — знак материнской фигуры, таким образом очищающейся и возрождающейся вновь, оттеняющее глубокие регрессивные тенденции самосознания ребенка. "Истекание кровью" можно понимать и как истощенность страхами исчезновения отца, неопределенностью ситуации и собственной беззащитностью в этой связи, угрозой окончательного (финального) расставания, нависшей в то время в семье М. Депрессивный модус переживаний ребенка представлен в завершении ситуации "мальчик тонет", потому что слабый отец не смог спасти, возникает страх растворения, поглощения водной стихией. Подобно тому, как истекает кровью отец, возвращаясь в первородную водную стихию, так же тонет в волнах и "маленький мальчик", захлебывающийся речной водой, и в этой связи через регрессивное падение возможно, как ни парадоксально, желаемое объединение, утраченная связь двух "кровных душ".
Беспомощность отца вызывает ответные агрессивные устремления. Вначале эта агрессия аморфна "стрельнули", но затем она приобретает черты большей определенности. Так, папа превращается в "человечка", а значит — в игрушечную, марионеточную фигуру, что отчасти снижает тревогу от натиска реально испытываемых чувств досады и мести, делает возможным их отыгрывание вовне как бы "понарошку". "Стреляющие", конкретизируются затем в образе мальчика-ковбоя, в образе которого отражена вся гамма амбивалентных чувств: он стреляет, но у него нет рук; он ранит отца, но фигура последнего помещается в спасительную капсулу; он "нравится", и присутствует идентификация с ним, но у него широко раскрыты, как у охваченного смертельным ужасом человека, глаза. "Он стреляет, но стреляет как бы не в своем уме, а потому что пьяный", "пьяный мальчик, стреляющий в отцовскую фигуру" (ср. пьянство как одна из форм регрессии через поглощение в себя жидкости, тенденция к объединению всех трех фигур возможна в этой связи только на основе глубокого регресса, в котором теряется различие внешнего и внутреннего, все "смывается", поглощаемое и уносимое водной стихией). Кроме того видна нестойкость, шаткость агрессивной позиции, изыскиваемые зацепки для возможного ее извинения и снятия.Пытаясь увидеть всех персонажей рисунка как отражающих проекции целостного самосознания ребенка, необходимо отметить их резкую поляризацию, свидетельствующую о глубокой конфликтности самосознания, в пользу этого говорит:
-
попеременная идентификация с тонущим маленьким мальчиком (наличие прямой речи, акцентированная фигура) и мальчиком-ковбоем, стреляющим в фигуру, призванную оказать помощь ("он мне нравится больше всех");
-
наличие одновременно двух планов в рисунке и соответственно "тем" в рассказе: отец — тонущий маленький мальчик; отец — стреляющий в него мальчик-ковбой;
-
конфликт между привязанностью и мольбой о защите и агрессивными импульсами, направленными на одну и ту же отцовскую фигуру с одной стороны, с другой стороны - агрессия в сочетании с желанием охранить и уберечь, вплоть до жертвенного исхода "мальчик утонул";
-
конфликт между детским чудотворным желанием легкости, мобильности, свободы и реальным ощущением тяжести, "усталости", "истекания кровью";
-
противоречивое желание убийства и смертельный ужас, охватывающий при этом;
-
обращение о помощи, захлебывающееся волнами страха и отчаяния, и видение отцовской фигуры, к которой это обращено из внешней, сниженной позиции как "смешной", "игрушечной" и т.п.;
-
отсутствие устойчивой первичной идентификации с матерью и смещение некоторых ее характеристик на фигуру отца;
-
специфическая "синхроническая" речь, сгущающая отдельные пространственно-временные события на основе аффекта.
Объединение отщепленных и некоммуницируемых, попеременно существующих ядер в самосознании ребенка, возможно только через регрессивное возвращение в первородную стихию, в слитное и недифференцированное состояние себя и Другого, где различия незначимы, где поглощаются все конфликты и противоречия.
Таким образом, структурная и генетическая связность образа Я и образа Другого позволяет говорить 6 существовании двух центральных, паттернов диалогических отношений в структуре самосознания "пограничного ребенка". Первым из них, базовым и первичным, выступает диалог беззащитного, "маленького", "тонущего" Я, обращающегося к охранительно-ограждающему Другому.
Второй тип диалога компенсаторно-реактивен: грандиозно-агрессивное Я желает разрушить абстрактно-отчужденного Другого, хронически не отвечающего на жизненные потребности.
Подобная диалогическая структура максимально проявится в одном из рисунков, сделанных М. во время психотерапевтической встречи, спустя 4 месяца после описанного рисунка семьи.
Рисунок занимает практически все пространство листа. Это машинообразная громада, у которой есть два колеса, тело, на одном горбу которого установлена палка с прутьями, смотрящими в правую сторону (типа антенны), а на шее, нарисованной под прямым углом к телу, находится огромная голова с акцентированными "пустыми" глазами и таким же по размеру и способу рисования круглым ртом, нос отсутствует. Внутри тела машины находится человек, руки которого держат руль. У него большие пустые глаза, нарисованный черточкой нос, улыбающийся рот и всклокоченные волосы. Когда я спросила о том, что это за существо, М. описал его как "трехколесное плохое существо, и привидение к тому же, которое всех ело". Во время рисования М. говорил следующее: "Летающий дядя — они хотят управлять им, а он сам идет, они хотят остановить его только пистолетом, а он сам идет, у них ничего не получается. А один дядя придумал хорошую идею — разбить голову и сдуть колеса, но у них ничего не получилось, потому что он железный".
В данном случае заметны следующие существенные детали: 1) жгучее желание силы, ее неукротимость и автономность, ее обособленность и изолированность, которой никто и ничто не страшны, напротив, она устрашает сама, как способ справиться с неукротимым, страшным миром;
2) специфическая механичность, машинообразность этой силы указывает вместе с тем на ее защитный характер. По сути она является, в силу своей управляемости и "послушанию" командам летающего дяди средством, при помощи которого можно реализовать требующую выплеска агрессию, и более того, сделать ее посредством этого хотя бы отчасти управляемой и понятной. В этой связи здесь представлена попытка справиться со своими агрессивными импульсами и объяснить их, самому себе прежде всего. С другой стороны, сама механистичность, реализованная в рисунке, обозначает одновременно и стоящее за ней непосредственное чувство слабости, указывает на "механическое", внешнее, сочленение и сопряжение различных конфликтных реакций в противовес их "живой" коммуникации;
3) "плохость" этой силы свидетельствует об отвержении самого себя, вместе с тем отчасти используемое и с манипулятивными целями;
4) плохая, устрашающая (приведение) и пожирающая сила (неотвратимая!), как следует из рассказа М., по характеру рисунка, напротив, "ужасно боится сама" (расширенные глаза). В этой связи желание быть сильным и устрашающим компенсаторно, надстраивается над внутренней слабостью и беззащитностью. Скорее это попытка уподобиться внешней (прежде всего семейной среде), в которой используются преимущественно механически-насильственно-наказывающие действия, чем действия, основанные, на понимании ребенка. Первичное чувство слабости, беспомощности и подавленности является встроенным и базовым в проявляемое агрессивное и властное "грандиозное" чувство.
В дальнейшем на одной из психотерапевтических встреч М. отчетливо войдет в соприкосновение с чувством слабости и сумеет высказать его от первого лица. Так, играя с М. с "волшебным олененком", которого он выбрал для исполнения всех своих желаний, М. просит его принести "огромный мешок, где будет много домовых, пауков-шестируков и черных смертей, только не завязанный". Мы играем в нарисованных и затем вырезанных домовых с пауками. И дальше М. говорит (запись дословна):
М.: Я их ужасно люблю, я могу целый день играть в этих пауков.
П: Да! (С пониманием) А когда ты в них играешь, тебе как? Как ты себя чувствуешь?
М.: Как настоящий паук (оживленно).
П: А он какой — настоящий паук? Опиши мне его (с интересом)
М.: Он может лазить по стенам, хоть на самую крышу, он бесстрашный. А еще он — злой. Он никому добра не приносит, он только зло приносит (в последней фразе отчетливо произносится каждое слово).
П: А что тебе больше всего в нем нравится?
М.: Его лицо, его маска, если она снимается.
П: Маска... А какой он под ней?
М.: У него желтые волосы. Он злой, только у него лицо в коже.
П: А он когда-нибудь добрым бывает?
М.: Ни-ког-да (акцентирование и не терпящим возражений голосом).
П: Ты сам-то не боишься его?
М.: Нет.
П: А ты какой?
М.: Сильный, бесстрашный, я хочу, чтобы он меня боялся, и все игрушки мне отдавал (постепенно воодушевляясь).
П: Ты хочешь, чтобы он тебя боялся... (полувопросительно, полуутвердительно)
М.: Да, чтоб он думал, что я сильный и посмотрел, что у меня такие мускулы!! (с восхищением показывает на свои мускулы).
П: И он думает, ух какой М.!, какие мускулы.!., (с восхищением)
М.: Да, а когда я его близко ударю, ему очень больно. Чтоб он думал, что на груди у меня такая кнопка, что я нажимаю и у меня, мускулы хоть до самых потолков, до неба, до Луны. (с упоением, очень экзальтированно).
П: А что он еще про тебя думает? (с интересом)
М: (с воодушевлением) Что я самый сильный, смелый, хороший, (чуть растерянно) я пока еще не знаю...
П: Сильный, смелый, хороший... (любовно произнося каждое слово)
М.: Да, это ему только кажется (грустно).
П: А на самом деле ты какой?
М.: На самом деле я — не сильный (тихо, раетроенно, чуть запинаясь). А сам я — маленький, а сам-то — мускулов нету. Он только так думает, он смотрит...
В этой связи грандиозные мечтания мальчика о физической силе и непобедимости, во-первых, сигнализируют о глубинном внутреннем неблагополучии, во-вторых, являются специфическим средством, чтобы справиться с ним, в-третьих, выступают знаком, указывающим на то, что же все-таки жизненно необходимо М. от Другого а это, защита, внимание, любовь; в-четвертых, как это не удивительно, реализуют функцию восстановления семейного единства, связи, чувства "мы", поскольку здесь М. пытается "заговорить" на языке своих родителей — языке жестком и агрессивно-властном. В этой связи мы можем говорить о генезе проективной идентификации власти, столь явно реализуемой М. как в играх с Ниночкой и с другими детьми, в его фантазийной продукции, а также в психотерапевтических отношениях. В данном случае власть является оборотной компенсаторной стороной беззащитности и зависимости. Идентифицируясь с насильственно-властной семейной средой (а в восприятии М. тема наказания, как покажет движение психотерапии, приравнивается по смыслу убиению и разрушению-примером тому многочисленные рисунки "расстрелов", темы "смертельных укусов" и пр.), мимикрируя исходя из ее требований, М. одновременно чувствует глубокий зазор между ней и реальным ощущением собственного бессилия и слабости. Здесь же в силу раннего характера нарушения проявляются и черты других проективных идентификаций (сексуальности и инграциации), будучи синкретически слитыми и легко переходящими друг в друга. Итак, подведем некоторые итоги.
Хроническое неудовлетворение потребностей "маленького Я" в защите вызывает страх непредсказуемости и хаотичности, страх уничтожения и поглощения, а также желание, "спасая" себя, найти Другого, посредством которого возможно "завершение" ситуации. Возникающие охранительные тенденции приводят к быстрому "прилипанию" к Другому, который в силу раннего характера нарушения, воспринимается, во-первых, как часть себя, а во-вторых, его отсутствие возрождает к жизни сильнейшую тревогу, связанную со страхом смерти и аннигиляции.