Материал: Учебники психотерапии Выпуск 1 Серия основана в 2001 году. Н. С. Бурлакова В. И. Олешкевич

Диагностическое исследование познавательной сферы ребенка выявило недостаток сформированности произвольности и целенаправленности деятельности, навыков концентрации внимания. Приходилось постоянно искать способы, чтобы побудить М. к выполнению тестовых заданий, всячески "подстраиваться" под его внутреннюю логику, что фактически превращало тестовую процедуру в терапевтическую. Истоки затруднений, на наш взгляд, лежали именно в эмоциональной сфере ребенка, к подробному описанию которой мы перейдем ниже.

Если обратиться к отношению сверстников к М., то можно увидеть, что среди детей М. особой любовью не пользуется, но он также и не среди отвергаемых. Его устойчиво выбирают "в серединке", детям нравится то, что М. может насмешить, строя разные рожицы, хотя иногда это встречает протест со стороны детей, когда, например, активно мешает проведению нравящегося им музыкального занятия, которое М., по его словам, "терпеть не может".

На занятиях с детской группой, проводимыми мной, привычными были две реакции М. Он был либо чрезмерно подвижен, с трудом и не надолго удерживаясь на одном месте, активно пытался отвлечь других детей; либо в случае строго требования "не мешать другим"  М. как правило принимал "позу", сидя с подчеркнуто скучающим видом, смотря в потолок. Впрочем, бывали случаи, когда М. заинтересованно занимался вместе с другими детьми, но они были достаточно редки и случались как правило в случае удачного "присоединения" к актуальным для него сюжетам.

Летом, когда мальчику было 5,5 лет родители мальчика развелись, а ранней осенью у него умер дедушка, к которому, по словам мамы, "он был привязан". Когда мы увиделись с мальчиком в новом учебном году, он был на удивление спокойно-послушен, пытался угодить, "по правилам" поднимал руку, но его послушание выглядело скорее испугом и подавленностью, изумляло своей контрастностью с присущей М. ранее подвижностью и непоседливостью. Появилась еще одна характерная деталь в поведении мальчика на занятиях, которая исчезла спустя 1,8 месяца, — М: стал стремиться отвечать, постоянно подымал руку, просил, чтобы спросили именно его, а ее кого-то другого, но при этом отвечал лишь бы ответить хоть что-нибудь, часто невпопад ("сколько яблок у ежика?" "15-20", "любое" и т.п.). М. было важно привлечь к себе внимание, не оставаться в одиночестве, быть обязательно включенным в общее дело, по всей видимости отвлекающее его от общего эмоционально-тягостного фона.

Обратимся теперь к сюжетам игр М., обратив основное внимание на характер складывающихся в них отношений, специфику выбираемых ролей, поскольку именно они являются "дорогой" к пониманию структуры проективной идентификации — по сути представляющей собой разворачиваемые во внешнем поведении свернутые диалогические отношения.

Так, наблюдения за играми детей в группе отчетливо обнаружили властную позицию М., другим отводилась роль "последователя за идеями", поскольку М., как правило, играл с детьми в свои игры, в основном в "человека-паука", космических чудовищ и пр. "нечистей", практически не включаясь в предлагаемые еще кем-то из детей игры. Играл М. самозабвенно, буквально "фонтанируя" различными "страстями-мордастями", премущественно вращающимися вокруг тем смерти, разрушения в насильственных его формах ("дать по башке и он рассыплется" и т.п.), агрессии (данная тематика игр в дальнейшем превалировала и в психотерапевтичском пространстве).

Другая игра, наблюдаемая нами, развертывалась на материале отношений М. с девочкой, с которой он пришел в наш детский сад, и продолжалась на протяжении целого года до тех пор, пока девочка, заболев, в детский сад ходить перестала. В этой игре М. был ревнивым мужем, а Ниночка — покорной женой. М. требовал от Ниночки безраздельного повиновения, говоря с акцентом на слове "моя" фразу "это моя жена". Ниночка должна была завязывать М. ботинки, постоянно сидеть с ним за одним столом, при отправлении на прогулку или на занятие держать его за руку, ни в коем случае не отпуская. Она также должна была убирать за М. со стола и играть только с ним и больше ни с кем другим.

К концу года ситуация несколько поменялась. Ниночка все чаще стала "смотреть" на других детей и даже позволяла себе, убежав от М., играть с ними. М. реагировал на ее "уходы" крайне ревностно: он заявлял, что теперь "у него будут две жены", при этом брал двух других девочек за руки, усаживал их за свой стол, а Ниночку демонстративно отпихивал от себя, говоря "она мне изменила".

Таким образом, эта игра обнаружила склонность М. к болезненной ревности, садистической властности, которые сочетались, впрочем, с чувством неуверенности (столь важное желание М., чтобы его непременно держали за руку), желанием поддержки и сексуальными импульсами. По всей видимости, М. воспроизводил в этой игре семейную драму, идентифицируясь с отцом, и "проигрывая" Эдипову ситуацию, корни которой лежат в более ранних отношениях, что в дальнейшем подтвердилось анализом семейных отношений. Другой аспект, высветившийся в этой неизменной игре — желание родственной связи с Другим, структура которого, впрочем, весьма абстрактна. Не случайно поэтому М. "замещает" отсутствие Другого "не его "качеством", но его "количеством" ("две жены"), испытывая тревогу отчуждения и разделения со "своей" неотъемлемой, "встроенной" частью, функция которой — поддержка и дозволение руководства собой. Таким образом уже в этой игре столь сильное "цепляние" за Другого обнаруживало базовое для мира переживаний М. чувство внутренней незащищенности.

Во время психотерапевтических встреч с мальчиком фактически сразу возникли переносные реакции. Поведение мальчика было контрастным, он то с вдохновением отдавался различного рода крушениям, рисованию страхов с последующим их яростным уничтожением, то вдруг просился сесть ко мне на колени, как-то сразу "обмякая", что контрастировало с его обычной сверхподвижностью. Непременным его желанием было держаться за мою руку, когда мы шли в кабинет или возвращались в группу. Чуть позже возникли резкие агрессивно-ревностные реакции в ответ на случайное заглядывание в момент нашего общения с ним педагога или воспитателя, в связи с чем сюжеты игр приобретали разрушительный оттенок.

Еще одним интересным фактом в наших отношениях было то, что иногда М. фактически терял "границу" между собой и мной, как бы возвращаясь в состояние недифференцированной слитности. Ярким примером тому служит фрагмент с мандаринкой, которую М., заметив в открытой сумке, попросил отдать ему. Я сделала это, и М. стал тщательно отделять мандариновые дольки, старательно засовывая их мне в рот и несколько секунд ожидая, пока они будут проглочены. Он настолько тщательно и поглощенно делал это (причем в абсолютной тишине), что это невольно натолкнуло на мысль о "потере границ" между им и мной, он пытался "управлять" мной так, как будто я являлась его ртом — его неотъемлемой и неотчужденной частью: фактически, угощая меня, М. кормил себя, удовлетворяя собственную эмоциональную ненасытность, указывая на регрессивное желание вновь сделаться "кормимым и напитываемым". Надо отметить, что контрпереносные чувства, возникшие у меня при этом, и затем используемые в качестве диагностического средства, были двойственны. С одной стороны, мне было интересно, как будут разворачиваться события, и поэтому я "позволила" М. осуществить то, что ему хотелось, предоставив себя в его распоряжение. С другой стороны, тот факт, что через какое-то время я забыла об этом эпизоде, и, вспомнив его, возвратилась к нему вновь, испытывая смещанные чувства и вновь переживая то состояние "измененного сознания", чувства втянутости, затягиваемости, "поглощаемости меня", специфического растворения и какой-то механической неотступности совершаемых действий, свидетельствует о состоянии слитности, неразличенности и неприятных переживаниях с этим связанных. После того, как мандарин был съеден я спросила мальчика: "Ты хотел, чтобы его съела я или ты сам хотел его съесть?", М. потупился как-то растерявшись я ответил: "Чтобы съела ты". Его растерянность, смущение скорее говорили об обратном, заостряя испытанное им (и мной) состояние недифференцированной слитности, неразличимости себя и Другого.

Контрастность поведения мальчика указывала не только на глубокую конфликтность самосознания, но и демонстрировала специфику видения и восприятия Другого, истоки которого лежат в искаженном контакте между ним и матерью. Наиболее явно это продемонстрировал рисунок семьи, который я попросила сделать М. на одной из наших встреч, в это время мальчику было ровно пять лет.

Этот рисунок отличается нечетко прорисованными контурами фигур, акцентирована лишь фигура "тонущего сынка", видимая из воды часть которого прорисована неоднократно. Рисунок М. синхроничен, сюжетен, все события, составляющие основу сюжета, присутствуют как бы одновременно в одном пространстве, являясь, тем не менее, отдельно разворачиваемыми "темами", что может указывать на выраженную конфликтность в структуре самосознания. Примерно то же самое можно сказать и о речи М. в момент рисования (как мы увидим далее), для нее характерны своеобразные "перескоки" с одного персонажа на другого, это не гладкая, связная речь, но речь насыщенная аффектом, который как бы помещает в одно пространство и время последовательно протекающие события, во многом спрессовывая их и "сгущая".

В центре рисунка помещен "сердитый папа", который сильно наклонен влево, его руки подняты вверх, над его головой воздушный шарик, глаза пусты и широко открыты (так изображаемые глаза вообще характерны для всех рисунков М., и как далее обнаружится на психотерапевтических встречах, означают для него страх, переходящий в глубокий страх смерти и собственной беззащитности перед ее лицом). Отцовская фигура помещена как бы в капсулу (обведена круговой линией), на эту капсулу направлены по всем ее концам "стрелы" — следы пуль, выпущенных еще одним персонажем рисунка — "мальчиком-ковбоем". Он находится справа от отца, значительно меньше его по размеру. Глаза "мальчика-ковбоя" широко раскрыты и также пусты, у него нет рук. В реке с прорисованными волнами виден "тонущий сынок", вернее его голова с широко раскрытым ртом, и поднятые вверх руки, которые первоначально нарисованы синим цветом, а затем сверху закрашены красным. Приведем комментарий М. к нарисованному им рисунку: "Папа сердитый, с большим животом. Потом волны, потом маленький мальчик в воде, он тонет: "Спасите, спасите!". У папы такие смешные волосы, а красного цвета у него кровь, потому что он устал, он истекает. А папа бросается в воду, чтобы своего сынка спасти. А тут у него шарик и он полетит в воду на шарике. А тут в папу человечка стрельнули, а стрельнули потому что они пьяные. А вот они, вот этот мальчик в него стрельнул. А сынка он не спас — утонул. Сердитый же он потому, что не успел искупаться. Больше всего мне нравится мальчик-ковбой, который стреляет".

Анализ рассказа (как выражения более рационального пласта самосознания) осуществлялся при помощи метода внутридиалогического анализа высказываний (Бурлакова Н.С., 1996) и дополнялся его невербальным сопровождением (собственно рисунком), указывающим на непосредственно-чувственный пласт самосознания.

Так, отчетливо заметны амбивалентность чувств в адрес отцовской фигуры — к ней обращены мольбы о помощи, но ее же пытаются умертвить, "стреляя" в нее, как, впрочем и оградить от смертоносных пуль, помещая в защитную капсулу. В представлении об отце обнаруживается его замкнутость, закрытость, обращенность на себя, так он "сердит, потому что не успел искупаться". М. воспринимает себя как "маленького мальчика", что отражает непосредственно детско-беспомощный пласт переживаний, в отличие от объективированного "сынка", в самом словесном обозначении которого содержится свернутая привязка к определенному лицу (сынок — всегда чей-то сынок). С другой стороны, "сынок" во многом спрессовывая их и "сгущая" — это образ, связанный с защитой отца, с определенной уверенностью в ней, но в этой ситуации присутствует отрицательный залог- этого не хватает, отец не способен "спасти" "маленького мальчика". В этом же слове звучит возможный отголосок семейных конфликтов, вероятная реплика "твой сынок!", указующая и обвиняющая одновременно.

Отец по рассказу и рисунку мальчика предстает несамостоятельной фигурой, игрушкой в руках внешних обстоятельств, он хочет одно (например, искупаться), но обстоятельства (в него стреляют, появляется воздушный шарик и пр.) во многом случайные и не зависящие от его воли, не позволяют ему реализорать свои устремления. Точно также и в семейной ситуации — он реактивен, скорее склонен реагировать в ней, не беря на себя ответственность за сложившиеся условия. Так и в сознании ребенка внешний мир предстает как случайный, неупорядоченный, страшный, что первоначально связано с существованием случайного и непредсказуемого Другого. (Поэтому неудивительны столь частые заштрихованные поверх изображения черным цветом рисунки М., создающие ощущение разрушительного хаоса и поглощающей "черной дыры"). Агрессивные фантазии М. — это реакции, призванные защитить его от хаотично-устрашающего мира.

Фактическое отсутствие матери на рисунке М., как, впрочем, и в других рассказах мальчика о себе, говорит о глубоком оттеснении переживаний с ней связанных. Во многом материнские характеристики стяжаются на образ отца ("большой живот", "истекание кровью"), создавая нерасчлененный образ отца-матери. При этом отец на рисунке находится в "капсуле", защищающей оберегающей материнской утробе, он отъединен и одновременно защищен через свою отделейность. В этой связи мальчик "стреляет" в отца, но одновременно и оберегает его в своем восприятии, посредством спасительной оболочки отводя от него смертоносные удары, он "тонет" сам, оставляя отца раненым, но живым. Это говорит о желании найти поддержку в отце, а не в материнской фигуре, хронически отказывающей в этом.