ситуация разрешается тем, что отец падает "навсегда" и "никогда не сможет подняться".
На феноменологическом уровне рассмотрения этой оппозиции заметно властное, насильственное устранение отца, магические детские заклинания всевластия ("навсегда", "никогда") оттеняют, стоящий за ними, страх. Присутствует насилие и его действенная однозначность, .неотступность ("падение" даже в социальном смысле означает некоторое устранение).
5) следующая оппозиция "река и ее жители" носит описательный характер, а не конфликтный, конфликт присутствует лишь скрытым образом.
6) "он убегает от опасности — преследование опасностью, исходящей от воды и ее жителей", разрешение оппозиции -падение на осьминога.
Феноменологически присутствует объективированное отношение к отцу, неслучайно поэтому ребенок говорит "он", а не "папа", если бы обращение было более близким и непосредственным, то разыгрывание последующих сцен поедания, "выпивания крови" и пр. стали бы невозможными. Бессилие и беспомощность отца оборачиваются властью других, агрессивных и разрушительных, сил. Происходит оборачивание позиций, когда из активного действующего персонажа отец превращается в пассивного объекта для манипуляций всевластных и опасных сил. Кроме того, теперь вместо ребенка (который был активен в побеге из дома, таким образом разрешая ситуацию) убегает отец (пассивное убегание, убегание от стихии, от чего-то непонятного, неотступного, одновременно он и сам погружен в эту стихию). Субъект-объектные отношения сливаются, все превращается в водную среду, где все размыто. Нагнетание опасностей ("медузы", "осьминоги", "акула" с соответствующими определениями) не приводит к избавлению (хотя кажется уж столько напастей, что чересчур, можно было бы и пожалеть), наказание преследует и дальше, приводя к аннигиляции, которая подпитывается глубоко вытесненным страхом разрушения (неслучайны авторские комментарии "он пьет кровь от лица", "самая опасная рыба").
7) "все пришли — жуют", разрешение — аннигиляция, абсолютное разрушение, не осталось ни единой капельки крови (вся кровь как жизненная сила ушла, выпита). Со стороны отца эта ситуация приводит к размыванию его водной средой, со стороны ребенка присутствует наслаждение от устранения объекта, от мщения.
8) "плывет золотая рыбка — и как госпожа требует ответа от подопечных", разрешение ситуации в том, что обитатели говорят о чужеземце, который пришел на их землю.
Заметим все большую степень отстранения (= аннигиляции, уничтожения отца) рассказчика от отца, что отражается в соответствующих языковых формах: папа — он — чужеземец, т.е. чужой и чуждый. Однако, о чужеземце говорит не сам автор (как нарративная реальность), но об этом сообщают обитатели реки, а медвежонок в данном случае сливается с золотой рыбкой, всевластным "блестящим" персонажем. Отметим, что параллельно с процессом уничтожения отца растет власть карающего Я, и в тот момент, когда отец практически превращен в ничто, появляется образ хозяйки — "блестящей красавицы золотой рыбки".
9) обитатели готовы напасть на чужеземца — рыбка знает правду ("его же столкнули", смотрит на происходящее с объективной позиции, где отец — объект для действий матери по типу неживого существа, например, камня и пр.); разрешение оппозиции: рыбка оправдывает и даже жалеет отца (позиция субъективности — врагов можно обижать, а друзей нельзя ("что вы, он же мой друг!"), тут же присутствует самолюбование собственной властью (неявно звучит "как я захочу, так и будет!").
10) резкий перескок на другую позицию, которая логически представляет в виде "отец угрожает рыбке рыбка возмущается" и далее "посмел желать отвезти к чертовой бабушке золотая рыбка в негодовании" (вторая оппозиция логически предшествует первой). Одновременно указанные оппозиции скрывают некоторые динамические отношения, которые важны для понимания функционирования самосознания ребенка, а именно: рыбка на какой-то момент забыла, что "чужеземец" хотел сделать с ней, и в большей мере жалеет его и оправдывает, но тут вдруг она вспоминает о случившемся и перестает его защищать, поскольку он хочет отобрать ее власть, стать главнее ее и "отвезти ее к чертовой бабушке". Важно также оборачивание этих, отношений: в начале к рыбке так относился отец, а далее сама рыбка начинает относиться к нему, как он к ней. Здесь явно просвечивается и страх оставить его живым, ведь пока существует отец, будет существовать и напоминание о своем месте, и тогда "она не будет золотой рыбкой". Причина страдания видится в отце, и одновременно с присутствием родительской фигуры оказывается невозможным пребывать в фантастическом мире силы и могущества. Таким образом, на психологическом уровне здесь представлен способ сохранения целостности Я, определенный способ самовоспроизводства, где страх из-за напряженной и давящей ситуации приводит к смене позиции на более безопасную и наблюдающую (защита своего Я), убегание, осуществляемое из побуждений самолюбия, предстает как способ наказания родителей, что позволяет достигнуть внутренней стабильности.
В конце автор ставит в повествовании логическую точку властного характера ("И все"), делающую положение дел окончательным. За этим стоит страх того, чтобы вдруг не получилось что-то не так ("а вдруг оживет? И тогда мне будет плохо"). Обрамляющая авторская позиция логически предстает как "и на этом конец". В данном случае важно динамическое отношение: борются две тенденции, золотая рыбка не произносит приговора, хотя подразумевает его, при этом не беря на себя роль ответственной за его исполнение. И поэтому появляющийся автор (в смысле нарративной позиции) и прерывает рассказ по причине прекращения неразрешимого конфликта внешним способом.
Реконструируем целое, стоящее за выделенными оппозициями.
Видно, что рассказ можно условно разделить на две части, которые обладают структурной схожестью — и в одной, и в другой части можно заметить наличие властной позиции, где подразумевается определенное волеизъявление:
1) ребенок уходит и тем самым неявно провоцирует конфликт между матерью и отцом, после которого отец погибает;
2) ребенок сближается с властительницей золотой рыбкой, которая также в конечном итоге занимает позицию карающей, хозяйки.
На этом примере видны и границы логического анализа, а также невольный, продиктованный текстом и следованием за смысловыми отношениями в нем, выход за пределы оппозиций. Вводя динамический момент, пытаясь перевести оппозиции на язык феноменологических 'позиций в самосознании, мы по сути дела пытались преодолеть статичность лингвистических (логических) оппозиций и приблизиться к диалогическому пониманию происходящего в рассказе.
Здесь открывается и символический уровень анализа, лежащий за пределами оппозиций. Например, когда отец попадает в глубокую реку, где живут опасные акулы, осьминоги, пьющие кровь от лица и пр. — это является переходной точкой от динамического уровня анализа, уровня анализа диалогов к символическому. Диалог таким образом важен там, где существует Я и специфические объектные отношения. Переходя же к еще более глубоким пластам самосознания, где оппозиция Я-объект начинает размываться, и где отношение Я и объекта становится понятным все меньше и меньше, можно заметить, что связи между элементами приобретают характер будто бы "естественных", "натуральных", и логика анализа также становится иной. И в данном случае важно полностью пройти, осознать .уровень анализа диалогов и динамики самосознания, чтобы в полной мере ощутить его границу и перейти за его пределы. Этот путь будет наиболее оптимальным как с методологической позиции (по принципу движения "сверху вниз": например, как отмечал К. Юнг, сначала идет анализ индивидуального бессознательного, а затем "коллективного"), так и с онтологической позиции, поскольку только исчерпав уровень динамического анализа мы можем осознать значимые для данного индивида более глубинные символические уровни функционирования психики. Общее понимание символического уровня состоит прежде всего в том, что он располагается за пределами субъект-объектных отношений и проявляется прежде всего тогда, когда уровень субъект-объектного функционирования самосознания как бы "истощается" (неслучайно его появление в рассказе ближе к концу) или же может проявиться в виде некоторых "вкраплений" в материи рассказа. В любом случае только после проработки диалогического уровня мы можем увидеть что-то иное. В целом рассказ обычно движется от поверхностных уровней ко все более глубоким. В этом можно увидеть некоторый разрешающий и естественно-терапевтический (К. Юнг) характер рассказа.
9.4. Диалогический метод анализа рассказа (анализ внутренних диалогов)
Поскольку данный анализ опирается на выделение определенных идентификаций, единицей рассмотрения в таком случае является высказывание, которое соотносимо с определенным субъектом этого высказывания и соответствующей идентификацией. Граница высказывания располагается там, где вступает в действие другой речевой субъект (другая идентификация). Это не значит, что такая диалогическая структура точно соответствует лингвистическому предложению либо вообще лингвистическому измерению. Ситуация может быть более сложной: может случиться так, что в одном предложении, а иногда и в слове, могут участвовать несколько высказываний и т.д. Важно следить за сменой идентификаций, а не только за лингвистическими и логическими границами фраз.
Но здесь существует одна трудность. Высказывание, как мы уже говорили, не тождественно лингвистической конструкции. Тогда возникает вопрос: где же поставить смысловую точку, как найти некоторую первоначальную опору для анализа? Эмпирически, исходя из опыта, мы пытаемся вначале ответить на этот вопрос, вводя понятие микрорассказа. К этому понятию мы пришли из того, что встретили в детских рассказах разорванность, "скачкообразность", множественность рассказов в одном рассказе, которые, будучи несвязанными внешне, тем не менее были объединены на более глубоком уровне. С возрастом, к 6-7 годам, рассказ становится все более рациональным и логически связанным, в нем все труднее определить границы микрорассказов, и тогда в качестве начальной эмпирической единицы анализа следует ввести высказывание, понимаемого нами, согласно представлениям М.М. Бахтина. Вместе с тем целью нашего анализа является выделение определенных идентификаций, на которых основывается высказывание. Таким образом, выделенные высказывания затем являются предметом последующего анализа. Прежде всего необходимо обнаружить идентификацию, из которой данное высказывание вырастает, причем они не всегда связаны прямо, кроме того, в одном высказывании может содержаться несколько идентификаций. Таким образом, в данной работе такие членения как микрорассказ, высказывание в определенной мере являются условными. Они важны в той мере, в какой помогают выделению структуры идентификаций самосознания индивида.
Итак, под микрорассказом понимается некоторое первоначальное эмпирическое целое, где сюжетными или смысловыми способами (средствами) поставлена смысловая точка. В микрорассказе могут содержаться несколько высказываний, в том числе и в виде скрытых реплик внутреннего диалога. Высказывание