Материал: Смагина С.М. Политические партии России в контексте ее истории

кое движение в России. М., 1928. Т. 1. С. 95.

50. Философско-литературное наследие Плеханова. М., 1973. Т. 1.

С. 248.

51. Плеханов Г.В. Год на Родине. 1921. Т. 1. С. 188-189.

52. Логунов А. П. Революция 1905—1907 гг. и российская социал-

демократия. Ростов н/Д., 1992. С. 78.

53. Плеханов Г. В. Год на Родине. 1921. Т. 3. С. 208. 54. Плеханов Г.В. Избранные философские произведения. М., 1956.

Т. 1. С. 353. 55. Логунов А.П. Указ. соч. С. 34.

56. Из архива Аксельрода. Берлин, 1924. С. 238.

57. Pipes R. Struve: Liberal on the Left. 1870-1905. Can.-Mass., 1970. P. 449.

58. См. более подробно о деятельности марксистских кружков в России: П.Фадеев. Первые марксисты в России. М., 1983.

59.Струве П. Критические заметки по вопросу об экономическом развитии России. Вып. 2. СПб., 1894. С. 132.

60. Там же. С. 250.

61. Там же. С. 284.

62. Там же. С. 168.

63. Там же. С. 53.

64. Там же. С. 131.

65. Макиавелли — средневековый итальянский политик, обосновав-ший теоретически и реализовавший в своей практической дея­тельности лозунг «Цель оправдывает средства».

66. Бердяев Н. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990.

67. Плеханов Г. Год на Родине. 1921. Т. 2. С. 178.

68. Ленин В. И. Ноли. собр. соч. Т. 1. С. 310.

69. История КПСС. М., Т. 1. С. 370.

70. Рабочий класс и современный мир. 1991. №1.

71. Ахиезер А. Указ. соч. Т. 2. С. 29, 30-31.

72. Рабинович А. Большевики приходят к власти. М., 1989. С. 5.

73. Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 8. С. 242.

74. Там же. Т. 6. С. 176.

75. Социалистический вестник. 1924. 25 января. №2.

76. Социалистический вестник. 1924. 25 января. №2.

77. Федотов Г.П. Россия и свобода. Нью-Йорк, 1981. С. 53.

78. Б.Н. Чичерин и традиции русской социологии. Тамбов, 1993. С.11.

79. Чичерин Б.Н. Курс государственной науки. Часть III. М.,1898. С. 515.

80. Там же. Часть II. С.41.

81. В Герье и Б.Чичерин. Русский дилетантизм и общинное земле­владение. М. 1878. С.48-49

82. Цит. по Шацилло К. Ф. Российский либерализм накануне рево­люции 1905-1907 гг. М., 1985. С.288.

83. Милюков П.П. Очерки но истории русской культуры. М., 1896. Часть 3. С. 120, 131.

84. Ковалевский М.М. Теория заимствования Тарда. М., 1903. С. 12-13,

85. Освобождение. 1902. №1.

86. Милюков П. Болгарская конституция // Русское богатство. 1904. №8. С.193.

87. Основной государственный закон Российской империи. Проект русской конституции, выработанный группой членов «Союза Ос­вобождения». Paris. 1905. С.53—54.

88. Основной государственный закон Российской империи... 1905, С. 9-П.

89. Русская мысль. 1893, №7. С.167.

90. Чичерин Б. Курс государственной науки. Ч. III. М., 1898. С. 322, 340.

91. Шелохаев В. Идеология и политическая организация российско­го либерализма. М., 1991.

92. «Освобождение». 1905. Фефр. №66; 1905. Март. № 67.

93. «Освобождение». 1904. Март. №19 (43).

94. «Освобождение». 1902. № 4.

95. Германские выборы // «Освобождение». 1903. № 1.

96. «Освобождение». 1902. № 12. С. 1.

97. Струве П. Как найти себя? // «Освобождение». 31 мая 1905. №71.

Глава II. Партии и общественно-политические движения россии в первой революции и межреволюционный период. Реформаторы и революционеры (1905 — нач. 1917 гг.).

История России в начале XX века, пожалуй, была объек­том самого пристального внимания в отечественной и зару­бежной историографии. Этот интерес определялся рядом об­стоятельств: во-первых, тем, что именно тогда началась новая эпоха не только в истории России, но и в мировой истории — эпоха империализма, характерной чертой которой станови­лась взаимосвязь и все возрастающая взаимозависимость го­сударств и народов; во-вторых, Россия была уникальной во всех отношениях страной, так как здесь можно было наблю­дать то, что сейчас принято называть «наложением эпох». Она была своеобразным опытным полем для политиков, особенно тех, кто находился у власти. В-третьих, это время оказалось заполненным бурными событиями как революционного, так и реформаторского порядка, не прекращающейся борьбой меж­ду партиями, историческими деятелями от императора до про­стого крестьянина. Можно было бы перечислять множество других серьезных причин внимания историков и политиков к событиям и историческим персонажам рассматриваемого пе­риода, но они уже будут производными.

Длительное время советская историография, выполняя политический заказ правящей партии, должна была заниматься изучением тех проблем, которые, так или иначе, работали на официальную версию: победа социалистической революции — закономерное следствие исторического развития страны, яв­лявшейся к началу XX столетия центром мирового революци­онного движения в силу завязавшегося здесь клубка всех мыс­лимых противоречий, обострившихся в условиях мировой вой­ны и логично разрешенных большевиками. В рамках такой концепции право на существование получили те темы, кото­рые были связаны с борьбой революционных сил против цар­ского правительства и его прямых и косвенных пособников. Характерно, что, несмотря на установку, данную «главным историком» этого периода о наличии, по крайней мере, трех политических лагерей, оппозиционные силы по сути дела при­числялись к реакционным, имеющим лишь иную форму само­выражения. Не случайно история либерального движения рас­сматривалась в качестве фона, не имеющего самостоятельно­го значения.

Однако нельзя представлять себе дело таким образом, что историческая мысль замерла на вышеуказанных темах и оцен­ках. Определенные прорывы происходили в период «дозволен­ных дискуссий» ученых-обществоведов, например, в 30-е, 60-е, 70-е годы, но, как показало время, они завершались очередной «чисткой» в науке. Однако именно тогда намечались многие проблемы, которые активно разрабатывались в зарубежной историографии и стали в центре внимания нынешнего этапа — этапа очередного переосмысления отечественной истории.

Взрыв интереса к темам, ранее запретным, произошел в условиях эпохи «всеобщей гласности». Иное звучание приоб­рела сейчас тема революции. Значительная часть исследова­телей занялась изучением того, что называют «ценой револю­ции». Тем самым классовый подход стал вытесняться циви­лизационным. Проблема «Революция и прогресс» сменилась проблемой «Революция и нравственность». Но центральной темой исторических публикаций, научных конференций, стер­жнем частных исследований стала проблема альтернативно­сти истории. Применительно к периоду начала века она на­шла отражение в постановке и разработке вопросов типа «Почему не реализовалась реформаторская альтернатива?», «Как и почему менялась расстановка социально-политичес­ких сил на различных этапах борьбы?», «Какие варианты развития России предлагали те или иные политические силы?», «Что было реализовано, а что осталось как невостребован­ный багаж?» и т. н.

Проблема альтернативности исторического процесса не являлась абсолютно новой для историков. В частности, уже в 30-е годы шли дискуссии по вопросу о прусском и американ­ском путях развития капитализма в сельском хозяйстве. Затем этот вопрос был вновь поднят в 60-с годы, но современ­ная его постановка значительно масштабнее: речь идет о про­блеме выбора не только в рамках политики по аграрному воп­росу, но и на уровне поиска «формулы прогресса» для России. Исследователей заинтересовали прежде всего качественные характеристики этой формулы: направления развития стра­ны, формы, средства, темпы, глубина, объем преобразова­ний всей системы общественных и государственных отноше­ний. Увлечение проблемой альтернативности сказалось и на конкретной тематике исследований. Для одних ученых бо­гатство исторических фактов подчинено выявлению возмож­ностей для «западнической» либо «славянофильской» ориен­тации России; для других — это анализ взаимодействия ка­питалистической, антикапиталистической и некапиталисти­ческой тенденций развития; для третьих — все внимание приковано к борьбе реформаторов и революционеров. Дета­лизацией такого подхода стали рассуждения о многовариан­тности реформаторских проектов и, соответственно, о раз­нообразии в представлениях об историческом опыте различ­ных политических сил страны.

Продуктивной является позиция тех авторов, которые не ограничиваются изолированным изучением либо реформатор­ских, либо революционных проектов, а пытаются показать, что реальная действительность заставляла теоретиков и поли­тиков, часто помимо их воли, принимать такие решения, ко­торые, в конечном счете, могли обернуться против них. Ре­альная практика нередко давала такой результат, который не устраивал ни одну из борющихся сил, был «равнодействую­щей» их борьбы, но та из них, которая проявляла наиболь­шую активность, получала на некоторое время возможность определять движение страны. Эта активность была обусловле­на различными факторами как духовного, так и материально­го порядка, но именно та политическая сила, которая вовре­мя использовала их, могла рассчитывать на успех.

Проблема альтернатив не могла быть изучена в более или менее полном объеме без обстоятельного анализа истории ос­новных политических партий и общественно-политических дви­жений. Эти темы приобрели и самостоятельное значение в свя­зи с определением места и роли большевиков в процессе вызре­вания и проявления революционных битв начала XX века.

Первой реакцией современной историографии на эту про­блему было почти единогласное публичное обвинение марк­сизма вообще и партии большевиков, в частности, в разжига­нии революционных страстей. По мере углубленного изуче­ния истории других политических сил, стали появляться исследования, в которых значительная доля ответственности за трагические страницы нашей истории стала возлагаться на правящие силы: лично Николая II, правительственную бю­рократию, приближенных к власти помещиков — дворян, ока­завшихся неспособными к компромиссу.

Активно идет процесс переосмысления роли и места той или иной политической партии, выдающейся личности в исто­рии страны. История персоналий заставила более вниматель­но отнестись к тем политическим шагам государственных дея­телей начала XX века, за которыми следовали взлеты и паде­ния в их карьере, неразрывно связанные не всегда прямо про­порциональной зависимостью с пиками и спадами в развитии страны в целом.

Неудачный, в конечном итоге, эксперимент с реформами в царской России и явная сегодня бесперспективность социали­стического варианта развития страны подтолкнули историков к активному освоению теоретического наследия и историчес­кой практики российских либералов в лице их основных партий — октябристов и кадетов. Пожалуй, эта тема стала наиболее популярной в силу особенностей нынешней полити­ческой ситуации — поиска самобытного варианта «правового государства», который сочетал бы общечеловеческие ценности с культурно-историческими традициями страны. Именно в таком поиске находились российские либералы на протяже­нии рассматриваемого периода. Ирония истории заключалась в том, что они, как, вероятно, и их политические соперники большевики пытались реализовать благую цель любыми, в том числе и нечистоплотными средствами.

Особое место в исторических исследованиях последних лет стали занимать вопросы так называемой «субъективной исто­рии»: исследования мотивов поведения тех или иных соци­альных групп, партий, исторических деятелей. Такой подход является новым для советской историографии, но именно он позволяет подступить к разгадке некоторых страниц россий­ской истории.

В то же время еще продолжает действовать тот или иной вид политизации истории, отражающий некоторые тенденции развития общественного сознания на современном этапе. В частности, чуть ли не единственными виновниками всех бед нашей прошлой и настоящей истории объявляются большеви­ки. Разумеется, было бы несправедливо снимать с них всякую ответственность. Но нельзя забывать, что они выражали в своей деятельности определенные традиции, присущие Рос­сии: стремление к сильной власти, монархическое вернопод­даничество, пренебрежение к праву, общинную психологию.

Нынешнее состояние в исторической науке можно назвать ситуацией поиска истины. Плюрализм мнений среди истори­ков все же не есть плюрализм истин. И если раньше «люби­мым» словом историка было слово «борьба», то теперь — «ком­промисс». Его хотят увидеть и там, где он был невозможен. Именно поэтому нельзя сводить историю только к борьбе или компромиссу, закономерности или случайности. Главное со­стоит в том, чтобы выявить и понять все многообразие исто­рического процесса, участниками которого были живые, ре­альные личности.

В начале XX века теоретические споры о преимуществах того или иного способа разрешения нарастающих конфликтов были перенесены на почву реальных действий. Как и прежде, вопрос выбора решался конкретной расстановкой борющихся сил. России очередной раз предстояло проверить практичес­ки, а не только лишь умозрительно, имелась ли в стране сила, способная реализовать реформаторский вариант развития без революционных потрясений.

На протяжении 1905 — сер. 1907 гг. все социальные груп­пы, классы, партии, отдельные личности не прекращали борь­бы с господствующими порядками. Этот протест приобретал чрезвычайно разнообразные формы: от прямого насилия до просьб и ходатайств к верховной власти, от стихийных вспы­шек негодования до сознательного, планомерного натиска на законную власть, от массовой борьбы до выступлений рево­люционеров-одиночек.

События 1905 года занимают особое место в истории этого этапа. Россия впервые увидела массовую, все нарастающую борьбу с существующей политической системой. Это застави­ло царя прибегнуть к постепенному, но относительно ради­кальному реформаторству, чтобы свернуть движение с рево­люционного пути. Период внешнего послереволюционного «за­тишья» увеличил шансы реформаторов из правительственного лагеря, однако их деятельность не дала ожидаемого результа­та. Свидетельство этому — новый подъем общественно-поли­тической активности, начавшийся с осени 1910 г. Он вновь вынес на поверхность политической жизни страны революци­онные элементы.

Первая мировая война на какое-то время дала отсрочку революции, но только для того чтобы сделать ее фатально неизбежной. Реформаторская деятельность правительства, усилия либералов не смогли снять имеющиеся противоречия. Россия не смогла избежать революционной участи. Почему это произошло? Ответ на этот вопрос поможет дать анализ политических событий 1905—1917 гг.

1. ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНАЯ ОППОЗИЦИЯ САМОДЕРЖАВИЮ И РОССИЙСКИЕ ПАРТИИ В 1905 ГОДУ.

В истории любой революции центральным вопросом явля­ется вопрос о власти. В России любые извне идущие стремле­ния преобразовать власть были сопряжены с огромными труд­ностями, ибо государство, обладая огромной самостоятельнос­тью, имело не только политические, социальные, но и психо­логические возможности маневра. В сознание масс веками внедрялась идея священности и неприкосновенности власти монарха. Вера в его мудрость и справедливость являлась мощ­ным фундаментом российского абсолютизма, который перс-жил свою эпоху. С этой верой вошла многомиллионная Рос­сия в свою первую революцию и всего лишь за полтора года проделала головокружительный психологический поворот: усомнилась в силе и справедливости монарха.

9 января 1905 года российское общество в лице массовой демонстрации рабочих, возглавляемой священником Гапоном, предложило царю мирный путь решения социально-экономи­ческих и политических проблем. Петиция рабочих начиналась словами: «Государь! Мы рабочие и жители г. Петербурга, наши жены, дети и беспомощные старцы, родители, пришли к тебе государь, искать правды и защиты». Далее шло описание не­посильного труда, произвола хозяев и чиновников и излага­лись просьбы о мерах «против нищеты народной», «против невежества и бесправия русского народа», среди которых была такая, как созыв «представителей земли русской от всех клас­сов и сословий» [1].

Георгий Гапон (1860—1906 гг.), еще будучи студентом Петербургской духовной академии, стал весьма популярным лицом на фабриках, в общежитиях, ночлежках Петербурга. В начале 1904 г. он создал легальную рабочую организацию «Собрание фабрично-заводских рабочих», объединявшую от 9 до 10 тысяч рабочих. Рядовым членам «Собрания» импониро­вало, что во главе их организации стоял красивый, с горящи­ми глазами священник, говоривший на понятном им языке, в отличие от партийных агитаторов с их замысловатыми призы­вами и сомнительной внешностью.

Петиция была переписана в 15 экземплярах: 11 — для отделов "Собрания», 1 — царю, 2 — министрам внутренних дел и юстиции, 1 — Гапону. За два дня до демонстрации на массовом митинге Гапон выдвинул план действий — нечто среднее между прошением и бунтом. Большинство участников митинга и воскресного шествия к царю слова Гапона про бом­бы и оружейные лавки воспринимали как браваду, рабочие искали у царя-батюшки заступничества.

Охранное отделение Петербурга 8 января дало исчерпыва­ющую информацию о том, что предстоящее шествие будет носить исключительно мирный характер. Но решение прави­тельства не подпускать рабочих к Зимнему дворцу было при­нято уже 7 января. Гапон, предчувствуя возможное противо­борство, направил министру внутренних дел князю П.Д. Свя­тополк-Мирскому письмо, в котором заверял в мирных наме­рениях рабочих [2].

Предотвратить расстрел пытались и представители обще­ственности. Было принято решение послать депутацию к гра­фу С.Ю. Витте и князю П.Д. Святополк-Мирскому, чтобы поручиться за мирный характер шествия. Депутация предпо­лагала просить правительство не стрелять в людей, а вступить в переговоры с представителями «Собрания».

Утром 9 января все 11 отделов «Собрания русских фабрич­но-заводских рабочих» построились в колонны и двинулись к центру столицы. Рабочие шли семьями, с женами, детьми, празднично одетые, несли иконы, хоругви, портреты царству­ющей четы, многие колонны возглавляло духовенство. Ше­ствие напоминало крестный ход; люди пели молитвы и здра­вицы государю-императору.

Ответ царского правительства известен: было убито около 130—200 человек и ранено 500—700 человек [3]. Не прекра­щались вооруженные действия войск и полиции против жите­лей города и в последующие дни. За «мягкотелость» был сме­щен министр внутренних дел П.Д. Святополк-Мирский. Его заменил человек с консервативными взглядами А.Г. Булыгин. 11 января царским указом была учреждена должность Санкт-Петербургского генерал-губернатора с чрезвычайными полно­мочиями. Этот пост занял один из наиболее ярых реакционе­ров, бывший обер-полицмейстер Москвы генерал Трепов Д.Ф., фактически ставший диктатором столицы. Начались массо­вые аресты. Многих выслали из столицы в административном порядке. Был арестован весь состав депутации либеральных деятелей, среди которых был М. Горький. Аресты прошли и в других городах.

Все эти действия наглядно свидетельствовали, что мирно договориться, по крайней мере, в данное время, правитель­ство не желало. Николай II и его окружение в своем стремле­нии сохранить власть выбрали не слово, а оружие. Историки и современники тех событий приводят различные версии, ко­торые в совокупности позволят понять решение монарха.

Во-первых, это многолетняя традиция самодержавия ре­шать конфликтные ситуации путем применения силы, кото­рая вызывала страх и заставляла массы отступить; во-вторых, это уверенность в покорности армии и решительности воин­ских начальников; в-третьих, расчет был сделан и на монар­хизм народа, для которого источник несправедливости — бес­человечный хозяин или плохой чиновник, источники смуты — интеллигенты, евреи и другие инородцы. Соответствующая пропаганда позволяла направить народный гнев в нужное для царя русло, что и доказали последующие черносотенные по­громы; в-четвертых, определенные надежды царь возлагал и на лояльность либеральной общественности, представители которой многим были обязаны верховной власти. Доказатель­ством такой лояльности послужило для царя их молчаливое согласие с императорским указом от 12 декабря 1904 года, предусматривавшим некоторые реформы, но проигнорировав­шим основное требование либералов — установление в стране конституционного правления.

Однако расчеты царя не оправдались. А.Ф. Керенский в своих воспоминаниях пишет, что власти совершили чудовищ­ную ошибку, «за которую высокую цену заплатили и монар­хия, и Россия», «События «кровавого воскресенья» произвели коренной переворот в мышлении рабочих масс, на которые до этого времени весьма слабо действовала направленная на них пропаганда. Генерал Трепов и те, кто позволил ему совер­шить этот безумный акт, разорвали те духовные узы, которые связывали царя и рабочих» [4].

Уже вечером 9 января на улицах Петербурга эсеровские агитаторы читали воззвание Гапона с призывом к восстанию. Оно начиналось словами: «Товарищи, русские рабочие! У нас нет больше царя». За неделю, отпечатанное огромным тира­жом, оно обошло всю Россию.

На силу народ ответил силой. В обществе не оказалось страха перед властью. Более того, в стране лавинообразно нарастал процесс падения престижа власти. Репрессии не при­нижали движения, а, наоборот, втягивали в борьбу новые силы. 10 января в столице бастовали уже 160 тыс. чел. на 650 пред­приятиях. Лозунг петербургского пролетариата «Смерть или сво­бода!» эхом прокатился по всей России. Всеобщая политичес­кая стачка началась 10 января во второй столице России — Москве. Стачечное движение охватило провинцию. Пролетар­ская борьба вызвала брожение в крестьянской массе, нарас­тали революционные настроения среди солдат. В Севастопо­ле, например, горели склады и арсенал морского ведомства, а войско отказывалось стрелять в восставших матросов. Рабочие вооружались, захватывая оружейные склады, изготавли­вая оружие из своих инструментов. Современники писали, что столицы «ощетинились баррикадами» [5]. Повсеместно шли вооруженные столкновения рабочих с войсками и полицией.