На каждом слове лежит печать употребления его другими людьми, оно побывало у многих на устах, и в этом смысле задача человека — снять вторичные напластования, пробиться к своему смыслу. Но слово сопротивляется присвоению, оно проникнуто, чужими смыслами, а затем их объективацией. В слове звучат чужие контексты, поэтому процесс присвоения слова сопровождается особой его интерпретацией, оживлением, его дезобъективацией для меня. Но при взгляде извне в слове продолжают звучать когда-то приютившие его контексты, только мой смысл стремится их снять, переспорить, стремится к своему выражению. Таким образом, структура диалога для М.М. Бахтина следующая: Мое слово как выражение моей внутренней позиции стремится к своему предмету, смысл стремится к своему выражению, но на пути этого движения встречается множество других позиций, с которыми Мое слово вынуждено вступать в диалог, пробиваясь к своему предмету. И если это происходит, мы говорим об индивидуальности. Но важно понимать, что индивидуальность имеет своим истоком коммуникацию, диалог, т.е., и об этом говорит М. М. Бахтин, слова должны хорошо социально пообтереться, отшлифоваться реакциями и репликами, отпором или поддержкой социальной аудитории. В это смысле развитие движется от диалогизма к монологизму, к отточенности внутреннего голоса, к индивидуальности. М.М. Бахтин в этом смысле описывает ее становление как бы двойным образом: извне и изнутри. В этом смысле любое слово можно видеть как чужое, социальное, существующее в определенных социальных общностях, как бы пробегающее различные социальные группы, социальные ценности, имеющие свою историю — свое рождение и смерть, и, наконец, соответствующим образом определяющее человеческие интересы, склонности и намерения. Другими словами, слово, высказанное в определенных социальных контекстах, определяет, как бы маркирует социальную роль человека как существа коммуникативного, находящегося в интимной социальной связи с определенной социальной и культурной средой, которой адресовано это слово. Но если присмотреться, можно увидеть в разной мере, у разных людей прорастающие, пробивающиеся индивидуальные смыслы, растущие вместе с развитием индивидуальности.
Для М. М. Бахтина все — диалог, каждое слово является ответом на другое слово, исходящее от другого человека, через него мы как-то отвечаем, соглашаемся, боремся, спорим или принимаем Другого. Этот диалог нескончаем, незавершаем, поскольку это диалог смысловой, экзистенциальный,
субъективно он заканчивается с жизнью человека, а на самом деле продолжается в виде диалога культур, традиций, различных социальных сред.
И в этом смысле, следуя логике М. М. Бахтина, при этом понимая, v что подход М. М. Бахтина скорее культурологический, социологический, чем психологический, важно научиться тонко различать звучащие голоса внутри человека, понимать, каков Другой, которому слово, "голос" адресованы, какова реакция на него, и через это проникнуть в собственно диалогическую структуру самосознания человека.М.М. Бахтин формулирует собственный подход к анализу текста, в котором за единицу анализа принимается высказывание. Обратимся более подробно к конкретным признакам высказывания, выделяемым М.М. Бахтиным (1979, 1996). До него высказывание определялось либо лингвистически (как отдельное предложение), либо как языковое выражение некоторой законченной мысли (традиционная психологическая теория мышления). Таким образом, и в традиционном определении высказывания всегда содержалась форма определения границ целого — например, логико-семантические, психологические формы и пр. Для М.М. Бахтина важен именно "персоналистический" критерий для выявления границ речи, т.е. важен факт смены речевых субъектов. Это положение восходит к центральному для М.М. Бахтина философскому соотношению Я и Другого.
М.М. Бахтин выделяет следующие признаки речевого высказывания:
-
смена речевых субъектов. Высказывание заканчивается, когда на смену одному речевому субъекту выступает другой речевой субъект, в связи с чем начинается другое высказывание. Феномен речевого субъекта — это не лингвистический феномен, но конструируемый диалогическим подходом к анализу речи. Смена речевых субъектов может происходить также в рамках внешне единого речевого акта, даже внутри одного слова. Собственно речевой субъект — это некоторая позиция высказывания, которую (если переверти на психологический язык) можно обозначить как определенную позицию идентификации, из которой осуществляется высказывание. Особенно это заметно у, маленьких детей, когда речевая активность исходит, из одной идентификации, затем переходит к другой и т.д., т.е. здесь ярко проявляется именно смен», субъектов в рамках одного самосознания;
-
адресованностъ. Согласно М.М. Бахтину, любая речевая активность осуществляется в континууме Я Другой, поэтому всякое высказывание относится к определенному другому лицу, так или иначе значимому для индивида. В определенном смысле можно сказать, что в самом высказывании запечатлена его адресованность, специфическая диалогическая интенциональность, а также специфическая форма Другого. Но полюсы Я и Другого неразрывно связаны друг с другом, связаны так, что нельзя отделить Я от Другого, нельзя говорить о Я безотносительно к Другому и наоборот. В этом смысле следует понимать следующий признак высказывания, выделенный М.М. Бахтиным:
-
высказывание относится как к другому участнику речевого общения, так и к самому говорящему. Поскольку образ Другого всегда присутствует у субъекта, и он всегда проецирует его на конкретных участников общения, то всегда существует некоторое предвосхищение возможной речи другого индивида (непонимающей, возражающей, сочувствующей, разделяющей и пр.). В этом смысле существует адресованность как ориентация на предвосхищенную чужую речь, т.е. индивид может строить свое высказывание с учетом возможной чужой ответной речи. Также в высказывании будут всегда существовать диалогические обертоны по отношению к преднайденным чужим словам, когда "свое" слово хочет прорваться через завесу чужих слов, выразить себя в их более или менее плотной среде. Именно в этом смысле высказывание также и
-
экспрессивно. Это всегда некоторая экспрессия речевого субъекта, выражающего себя в высказывании. Следующий признак высказывания, это
-
его целостность. Поэтому оно и является некоторой единицей анализа речи. Целостность высказывания определяется тем, что оно может быть достаточно четко отделено от другого высказывания. И, наконец,
-
признак завершенности. Высказывание завершено в том смысле, что это некоторое выражение смысловой позиции субъекта, который посредством высказывания выражает свои, определенные внутренние ценности.
Для того, чтобы оттенить диалогический подход и исследовательскую позицию им предполагаемую, рассмотрим критику М.М. Бахтиным структурализма. По мнению М.М. Бахтина, для структурализма характерны ''последовательная формализация и деперсонализация: все отношения носят логический (в широком смысле слова) характер. Я же во всем слышу голоса и диалогические отношения между ними". (с. 372, 1979). ''В структурализме только один субъект — субъект самого исследователя. Вещи превращается в понятия (разной степени абстракций); субъект никогда не может стать понятием (он сам говорит и отвечает). Смысл персоналистичен: в нем всегда есть вопрос, обращение и предвосхищение ответа, в нем всегда двое (как диалогический минимум)" (с. 372-873, там же).
Таким образом, М.М. Бахтин заменяет "статическое развинчивание" (термин Ю. Кристевой), присущее формализму и структурализму, динамическим подходом к тексту, который живет, согласно М.. Бахтину, только соприкасаясь с другим текстом-контекстом, т. е. определенная структура (в случае рассматриваемом М.М. Бахтиным — художественная структура) не есть, а становится. И слово в тексте понимается не как точка с установленным смыслом, а также диалогически как наслоение диалогических контекстов.
Структурализм же рассматривает объективированное, омертвленное сознание и бессознательное, деперсонализированные (логические) отношения между биполярными оппозициями, т.е. механический контакт между абстрактными элементами (что значимо для больших массивов данных, например, в этнографии, социологии и дало своеобразный толчок для развития этих наук). Напротив, диалогический подход подразумевает персоналистичнрсть, присутствие Другого субъекта, который есть всегда, т. к. сознание по своей сути диалогично. Как только отсекается Другой — диалогичность пропадает, появляется объектность.
Таким образом, диалогический подход позволяет понять явления развития, индивидуализации, персонализации в их динамическом становлении.
5.4. Реконструкция динамики и истории развития самосознания по рассказу. Оценка достоверности интерпретации (на примере анализа случая)
Попытаемся проиллюстрировать на психологическом материале некоторые из идей, о которых говорилось ранее, и одновременно зададимся вопросом об объективности феноменологического исследования. Мы проделаем эту работу на материале детского рассказа. Это связано с тем огромным и до сих пор в полной мере недооцененным значением, которое имеет повествовательный дискурс, как в психотерапевтической практике, так и собственно в психологическом исследовании.
Данное исследование следует рассматривать как феноменологическое, опирающееся на непосредственное вчувствование в живую материю текста. На наш взгляд, это совершенно объективный процесс, к которому можно подходить как к объективной психологической процедуре, которую вместе с тем очень нелегко рефлектировать, описать и тем более стандартизировать. Пока нам достаточно задать некоторые принципы и ориентиры, обозначаемые как основа нашего исследования. Итак, предположение состояло в том, что человеческое создание имеет семиотическую природу, формирующуюся в сфере социальных диалогов. И в этом смысле индивидуальная речь, а в нашем случае рассказ ребенка, несет полную информацию о структуре, его сознания, его истории, свернутой в этой структуре, и иерархии структур сознания. Поскольку нас интересовала достоверность такого рода аналитической работы, ее точность и разрешающая способность мы прибегли к параллельному, независимому традиционному психологическому наблюдению и обследованию ребенка, включая семейный контекст (один из авторов), и к изучению текста- рассказа САТа без какой-либо информации о ребенке (другой автор). Затем полученные данные после предварительной фиксации проходили этап сопоставления и обсуждения.
Итак, мы рассматриваем детскую речь по поводу картинок САТа как законосообразный поток ассоциаций, как множество микрорассказов в едином рассказе. Последовательное их выделение и рассмотрение позволяет в дальнейшем перейти к установлению ассоциативных связей между ними, к пониманию и объяснению их характера. Таким образом, детские рассказы представляют скорее не одно монолитное и замкнутое на себе целое, но множество связанных сложным образом друг с другом целых микрорассказов.
Для анализа и понимания каждого из микрорассказов предлагается придерживаться ряда принципов. Прежде всего, необходимо осуществление вживания в материю рассказов, погружение в его словесную ткань, ощущение резонанса в собственном сознании на звучащие слова рассказа, для чего микрорассказ (высказывание) пересказывается своими словами с внутренним вопросом для исследователя: "кто так мог сказать?", "кто это говорит?". Постановка себя на место говорящего, а также ощущение и рефлексия собственных переживаний является основной задачей этого этапа работы. Благодаря такому вживанию в функционирование в процессе производства рассказа опыта ребенка происходит рефлексивное схватывание и фиксация рациональных ("штампированных" по Д. Рапапорту) содержаний и вкраплений непосредственного сознания. Кроме того, осуществление данного этапа анализа, представляющего собой особого рода "вслушивание" в рассказ (Р. Барт), позволяет отчетливо выделить все звучащие в нем голоса, отражающие специфику внутренней коммуникации. В процессе последовательного вживания в рассказ у исследователя появляется все более отчетливое феноменальное различение позиции рассказчика ("авторской", обрамляющей позиции по М.М. Бахтину) и позиций героев, предметов, а также соответствующее отношение рассказчика к обнаружившимся позициям. Затем необходимо перейти к пониманию сюжетной структуры рассказа, которую мы понимаем как объективированный.диалог, посредством выделения наиболее значимых оппозиций: и построения их, иерархии. На последнем этапе необходимо установить ассоциативную связь между микрорассказами.
Рассмотрим изложенные ориентиры анализа на примере одного из детских рассказов на 1 картинку CAT. Автор — девочка, 6 лет 10 месяцев.
Текст рассказа: "Жили-были… цыплята. У них была одна дочка. И вдруг им захотелось есть. Они поели кашу и дочка сказала: "Я хочу гулять! Ее отпустили гулять. Там во дворе была злая собака. Посмотрел в окно папа и пошел на улицу с палкой… Он дочку выручил, дочка ушла гулять, а он задержал эту собаку, чтоб она ушла куда-нибудь подальше гулять... (длит. пауза) Она видит хозяин с собакой гуляет, она тоже хотела бы с мамой или с папой погулять.. Она пошла домой. Позвала папу. Папа не хотел. Позвала маму мама занята. Она плюнула на них и ушла сама гулять".
1 микрорассказ: "жили-были... цыплята. У них была одна дочка..."
Вслушиваясь в рассказ, можно обнаружить, что уточнение "одна" является вкраплением непосредственного сознания на фоне рациональной конструкции и отражает специфику внутреннего опыта ребенка, обрамляемую, внешней ("взрослой") позицией рассказчика.
2 микрорассказ: "и вдруг им захотелось есть..."
В этом высказывании также содержатся две позиции — внешняя, авторская и внутренняя, непосредственная. Внешняя позиция в частности представлена началом фразы "и вдруг им...", отсылающая к прерывистости времени, что обычно не ощущается изнутри. Местоимение "им" также указывает на внешность позиции: изнутри голод не может ощущаться некоторой общностью людей, но "дан" лишь единичному человеку. Вместе с тем окончание фразы ("им захотелось есть") демонстрирует слабую расчлененность себя и других.
О том, что в этом высказывании присутствует идентификация, можно сказать и встав на внутреннюю феноменологическую позицию. Так, слово "вдруг" является весьма характерным для детского сознания, и отражающим свежий и очень наблюдательный взгляд ребенка (интересно, что такое же положение дел присуще и древнегреческому роману, явившемуся одним из источников для последующего европейского романа). Таким образом, об одном и том же высказывании можно говорить из разных позиций, по крайней мере, двух.
При внимательном вслушивании в данное высказывание и последующей рефлексии этого переживания, можно сказать, что оно принадлежит самостоятельному человеку, погруженному в многочисленные дела, для которого само обращение к ощущениям происходит только в случае интенсивного их пробуждения. Это может быть, знаком определенного уровня вытеснения, а также характеризовать некоторую страдательность переживаний ребенка (на это указывает и страдательность местоимения "им" вместо "они захотели").