— высокие темпы развития капиталистических явлений в экономической и социальной жизни России, значительный численный рост промышленных предприятий и занятых на них рабочих;
— значительная часть российской молодежи, оказавшаяся в европейских странах в результате вынужденной эмиграции или с целью получения образования, стала очевидцем утверждения западного пролетариата как самостоятельной политической силы. Во многом решению этой исторически прогрессивной задачи способствовал марксизм. Не поддаться его интеллектуальному «обаянию» было чрезвычайно трудно.
Существенная же причина заключалась в сопряжении (совпадении) марксизма и большинства почвенных идеологических систем в одном чрезвычайно важном моменте. Марксова идея особой роли рабочего класса как освободителя всего человечества легко воспринималась в России людьми различных мировоззрений, поскольку в основе многих из них находилась идея русского мессианства.
Наиболее яркой фигурой среди русских революционных эмигрантов был Георгий Валентинович Плеханов (1856— 1918 гг.). Оказавшись в Европе в свои 24 года, этот молодой человек уже был к тому времени довольно популярен среди молодых российских радикалов. Его знали как оратора, выступившего на первой в России политической демонстрации у Казанского собора (1876г.), как многообещающего лидера одной из последних народнических организаций «Черный передел», ориентировавшегося в своей тактике на пропаганду социалистических идей в противоположность террористической тактике «Народной воли».
Происходивший из семьи средних по достатку тамбовских помещиков, получивший хорошее образование (гимназия в Воронеже, юнкерское училище, Горный институт в Петербурге), Плеханов стал одним из самых эрудированных и интеллигентных русских революционеров конца XIX — начала XX века. Его отличали огромные личные способности, большое трудолюбие, высокая дисциплинированность, целеустремленность. Эти качества в соединении с безупречной честностью, искренним сочувствием к страданиям обездоленных людей не могли не породить крупную, хотя и весьма противоречивую фигуру российского освободительного движения. В эмиграции он начал интенсивно изучать марксистскую литературу, а в 1883 году вместе со своими единомышленниками, бывшими активными народниками — П. Аксельродом, известной на всю страну Верой Засулич, стрелявшей в петербургского генерал-губернатора и, тем не менее, оправданной судом присяжных, Львом Дейчем и Н. Игнатьевым — организовал группу «Освобождение труда». Свою цель члены группы видели в переводе марксистских произведений на русский язык и пропаганде их среди русской мыслящей общественности. За 20 лет своего существования [38] группа вполне реализовала свою задачу, внесла существенный вклад в превращение марксизма в существенный элемент развития всей общественной мысли в России на рубеже веков. Плеханов, Засулич и Аксельрод перевели на русский язык около 20 марксистских работ, в том числе «Манифест коммунистической партии», «Нищету философии» и др.
Г.В. Плеханов в своих работах «Социализм и политическая борьба» (1883) и «Наши разногласия» (1885) предпринял одну из первых в истории российской общественной мысли попытку анализа происходивших в стране процессов с марксистских позиций. И на основе новейших для того времени статистических данных, экономических исследований убедительно доказал факт существования капиталистического уклада в стране: «Если... мы... спросим себя, пройдет ли Россия через школу капитализма, то не колеблясь, можем ответить новым вопросом — почему же бы ей и не окончить той школы, в которую она уже поступила? Все наиболее новые, а потому наиболее влиятельные течения нашей общественной жизни, все наиболее знаменательные факты в области производства и обмена имеют один несомненный и бесспорный смысл: они не только расчищают дорогу капитализму, но и сами являются необходимыми и в высшей степени важными моментами его развития. За капитализмом вся динамика нашей общественной жизни, все те силы, которые развиваются при движении социального механизма... Главный поток русского капитализма пока ещё невелик ... но в этот поток со всех сторон направляется такое множество великих и крупных ручейков, ручьев и речек, что общая масса направляющейся к нему воды огромна, и быстрый, сильный рост потока не подлежит сомнению. Его уже нельзя остановить, еще менее его можно высушить...» [39]. Не одно поколение русских радикалов училось марксизму по Плеханову. С уважением относились к Плеханову и сторонники других идейных течений. В частности лидеры российского либерализма — П. Струве, П. Милюков, не соглашаясь с ним по ряду ключевых позиций, тем не менее позитивно оценивали как плехановскую критику народничества, так и его философские работы, прежде всего «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю».
Н. Бердяев, не считая Плеханова глубоким философом, признавал, однако, за ним право быть «теоретиком марксизма» [40]. Словом, бесспорно, что Георгий Валентинович Плеханов был далеко не случайной фигурой в истории общественной мысли и общественного движения в России. За ним — некая существенная грань всей нашей истории. Реальная и очень непростая научная проблема заключается как раз в том, чтобы выяснить, что это за грань.
В последние годы существенно изменились акценты историографических оценок теоретической и практической деятельности Г.В. Плеханова. Последние три десятка лет усилия советских историков были сосредоточены на преодолении примитивной и одиозной концепции едва ли не изначального оппортунизма и меньшевизма «отца» русского марксизма, второсортного характера его революционной деятельности по сравнению с ленинской. Н. Курбатова, С. Валк, Н. Маслов и Р.В. Филиппов преуспели в решении этой задачи и реставрировали ленинскую оценку Плеханова в период функционирования группы «Освобождение труда» как последовательного революционного марксиста, что еще совсем недавно было высшей оценкой. Называя Плеханова представителем последовательного и революционного марксизма, он противопоставлял его всевозможным «извратителям эклектикам — от Зомбарта и Штаммлера до Бернштейна» [41]. Противоречия подходов Г.В. Плеханова по ряду ключевых для отечественного освободительного движения проблем не замалчивались, а объяснялись, особенно обстоятельно Р.В. Филипповым, во-первых, некоторыми специфическими чертами его личности и характера теоретической деятельности: априорностью, абстрактностью, известным схематизмом мышления, а, во-вторых, уровнем социально-экономического развития страны. Нельзя было «требовать от Плеханова и его группы безошибочных решений» в то время, когда налицо были неразвитость экономики и «неразвитость классовых противоречий», когда в стране не было сколько-нибудь широкого и самостоятельного рабочего движения, а крестьянская масса в политическом отношении еще спала глубоким сном [42]. Таким образом, рядом работ 80-х годов был исчерпан потенциал некоторого объективного знания, который содержался в марксистско-ленинской схеме истории социалистической борьбы в России.
В новейшей отечественной историографии и публицистике, активно стремящейся преодолеть ограниченность марксистской парадигмы исторического процесса, уже произошла существенная корректировка подходов к интересующей нас проблеме. Толчком послужили впервые опубликованные письма Маркса и членов группы «Освобождения труда», содержащие не соответствующие прежним представлениям определения характера исторического развития России. При этом автор публикации Г. Куницын обвинил Плеханова в утаивании данного письма, а вместе с тем возложил на него историческую ответственность за роковой поворот всего освободительного движения к марксизму и коммунистической утопии. Мы присоединяемся к точке зрения Б. Итенберга, В. Твардовской [43] и др., которые возражают против столь облегченного объяснения казусов российской истории и полагают, что суть дела глубже, а именно, в характере марксистского мировоззрения Плеханова.
Прежде всего, марксизм Плеханова — это действительно ортодоксальный, перворожденный марксизм. Мы полагаем, что как раз и наиболее сильные моменты всей деятельности Плеханова связаны с тем, что он был последовательным революционным марксистом. С одной стороны, именно марксизм позволил ему одним из первых и наиболее адекватно описать и объяснить новые явления в экономической и социальной жизни России второй половины XIX века — поразительно быстро развивающийся капиталистический уклад. Именно марксизм позволил ему обнажить и дать достаточно убедительную критику наиболее слабых, утопических элементов доктрины классического народничества, в частности их иллюзорных надежд, что Россия окажется невосприимчивой к капиталистической «прививке». Капитализм стал в России реальностью, а точнее, еще одной стороной ее действительности. И одним из первых в полный голос, веско аргументировав заявление, сказал об этом Плеханов.
Одним из существенных социально-политических последствий развития капитализма является образование класса промышленных рабочих. И Россия в этом смысле не была исключением: с невероятной исторической скоростью ворвался в жизнь громадной страны новый класс — пролетариат. И в данном случае Плеханов возвестил о рождении российского пролетариата и сформулировал его первую историческую задачу — сформироваться в самостоятельную политическую силу и создать собственную партию. И, наконец, чрезвычайно важно, что, оставаясь убежденным социалистом и видя в социалистическом обществе высший идеал человеческого общежития, он рассматривал построение такого общества в России как отдаленную потенциальную задачу российских рабочих. Уже в первых, и быть может, самых лучших своих произведениях Плеханов отчетливо разделил социалистические и демократические задачи рабочего движения в России, подчеркнув первоочередную историческую необходимость последних: «...борьба за политическую свободу, с одной стороны, и подготовка рабочего класса к его будущей самостоятельной и наступательной роли, с другой стороны, — такова, по нашему мнению, «постановка партийных задач», единственно возможная в настоящее время. Связывать в одно два таких существенно различных дела, как низвержение абсолютизма и социалистическая революция, вести революционную борьбу с расчетом на то, что эти моменты общественного развития совпадут в истории нашего отечества, — значит отдалять наступление того и другого» [44].
Парадокс заключается в том, что советская историография в лучите свои времена тоже ставила в заслугу Плеханову фиксацию быстро прогрессирующего российского капитализма и рабочего класса и решительный отказ от народнического смешения демократических и социалистических целей освободительного движения. При внешнем сходстве наше представление о месте Плеханова иное.
Еще в начале нашего века ведущие представители иных политических течений, например, П. Милюков и Струве, пытаясь разгадать феномен социалистического движения в России, обращали внимание на то, что по своему объективному содержанию и направленности оно родилось и развивалось как демократическое. «Социализм в России больше, чем где-либо еще, представляет демократию в целом (курсив наш — Л С.). Это делает его политическую роль много более важной, чем в странах с большей и ранее развитой демократией» [45]. В конце XIX века этот российский социализм далеко не случайно утвердился на марксистском теоретическом фундаменте. «Классовая борьба — популярнейшая идея русской революции, потому и пришлась ей так ко двору, что русские люди менее, чем кто-либо, воспитаны в компромиссе и к компромиссу, ...с другой стороны, учение о классовой борьбе, как готовая теоретическая формула, облекла и оформила то чувство ненависти и возмездия, которое воспитал в русском человеке старый порядок. Ненавидел и жаждал возмездия крестьянин, в котором века угнетения взрастили эти чувства; ненавидел и жаждал возмездия рабочий, который к унаследованной деревенской, крестьянской ненависти присоединил городскую, пролетарскую; отравлен ненавистью был и интеллигент, в котором рядом с печальником за народ рос мститель за народ и за себя; ненавидел, наконец, еврей и всякий инородец» [46]. «...Марксизм, восприятие которого, благодаря развитию промышленности и нарожденного пролетариата, быстро проникавшегося классовым сознанием, нашло в России много жизненных корней, сыграл у нас, как показывает его история, не столько роль идейного организатора рабочего класса, сколько выкованного интеллигенцией орудия борьбы за освобождение [47]. Словом, в марксистско-социалистической оболочке бился демократический пульс гигантской, раздираемой противоречиями архаической страны. Он был отражением переполнившего Россию океана отчаяния и человеческого страдания. Потому достаточно было стать «отцом русского марксизма», кем по нраву называли Плеханова, чтобы навсегда остаться уникальной фигурой в истории отечественной общественной мысли и общественного движения. Но Георгий Валентинович смог сделать на один шаг больше. Описывая зарождающееся российское рабочее движение в категориях ортодоксального, революционного марксизма, он сделал акцент на его демократическом потенциале и демократической миссии. Он рассматривал российский рабочий класс, прежде всего, как главную силу в борьбе против самодержавия, а его формировавшуюся партию как один из элементов будущей политической демократии в стране. Собственно социалистические задачи он с самого начала своей марксистской деятельности рассматривал как перспективные. При этом с годами он отодвигал решение этой задачи во все более отдаленное будущее, произнеся в конечном итоге в критическом 1917 году знаменитые слова о том, что Россия еще не смолола той муки, из которой можно испечь социалистический пирог [48]. Сделанное незадолго до смерти, это заявление стало по сути его политическим завещанием.
Вместе с тем, в одном существенном моменте Г.В. Плеханов был слишком типичным представителем отечественной революционной интеллигенции: и в теоретической деятельности и в политическом поведении он был весьма догматичен и нетерпим. В какой-то степени это объяснимо его личностными характеристиками: развитым самолюбием, стремлением к лидерству. Ближайшая соратница, порою обожествлявшая Плеханова, В. Засулич, тем не менее, писала о нем: «непомерно самолюбив и задирчив Жорж был всегда» [49]. В теоретической деятельности это выразилось в ярко выраженном догматизме, в стремлении интерпретировать в высшей степени специфичную и стремительно изменявшуюся российскую действительность с позиций исключительно ортодоксального, «чистого» марксизма. Так, в 1910г. (!), т.е. спустя почти тридцать лет после создания своего детища, он заявлял в письме Н.А. Рубакину: «Я стою на точке зрения идей группы «Освобождения труда». И в каждое данное время я ближе к той из нынешних фракций социал-демократии, которая ближе к этим идеям. Я считаю, что прогресс нашей партии именно состоит в лучшем и лучшем усвоении ею группы «Освобождения труда» [50]. Сказанное вовсе не означает, что взгляды Георгия Валентиновича не претерпевали эволюции. Искренне болея за судьбу страны, он постоянно анализировал ее историческое развитие и размышлял о се судьбе. Но все подвижки в интерпретации экономических, социальных, политических явлений он пытался «втиснуть» в становившиеся все более узкими рамки ортодоксального марксизма. Незадолго до смерти, в 1917 году, он подчеркивал свою приверженность последнему: «Разница между Лениным и мной, это не разница между левыми и правыми, это разница в фазисах развития социализма. Ленин — это утопический социализм, а не научный» [51]. Поэтому в новейшей отечественной историографии А.П. Логуновым плехановская разновидность марксизма правомерно и удачно квалифицируется как «охранительный марксизм» [52]. А можно ли было его (марксизм) вообще адаптировать, т. с. можно ли считать его в полном смысле научным (с точки зрения оценок перспектив и путей развития мировой цивилизации)?
Г.В. Плеханов не сумел адаптировать марксизм не только к «обстоятельствам времени», но и к «обстоятельствам места», что стало со временем важной, а быть может, одной из насущных задач российского освободительного движения. К его заслугам можно, однако, отнести четкую и одну из наиболее ранних в истории отечественной общественной мысли постановку вопроса о специфике российского капитализма и прогноз необычайной траектории его развития: «Да, Россия не Запад! Да, русская жизнь имеет неоспоримые особенности, но в чем заключаются они?.. Политическое сознание в русском рабочем классе пробудилось раньше, чем в русской буржуазии. Наша буржуазия требует только субсидий, гарантий, покровительственного тарифа и вывозных пошлин; русские рабочие требуют политических прав» [53]. «Наш капитализм отцветет, не успевши окончательно расцвести» [54]. Однако решение этой проблемы Плеханов не нашел, а «все больше склонялся, что она пойдет по европейскому пути, что именно Европа демонстрирует закономерности общественно-исторического процесса, а все особенности России не больше, чем следствие ее отсталости» [55].
Следует отметить, что деятели и деятельность группы «Освобождение труда» не были, особенно в первой половине своего существования, широко известны в России. Их влияние на общественное движение последней четверти XIX века в позднейшей советской историографии было сильно преувеличено. В истории же общественной мысли место Г.В. Плеханова и его соратников уникально: они положили начало российскому марксизму как интеллектуальному течению, без которого, каковы бы ни были дальнейшие судьбы, Россию конца прошлого столетия, видимо, понять было невозможно. Об этом вполне адекватно писал Павел Борисович Аксельрод: «Главное значение нашей теоретической и публицистической пропаганды не столько в экстенсивном ее воздействии на массу интеллигенции, сколько в интенсивном влиянии ее на мысль и действия наиболее передовых единиц этой интеллигенции» [56].
В самой России марксизм стал широко популярен в 90-е годы благодаря активной деятельности так называемых «легальных» марксистов. Один из парадоксов российской истории заключается в том, что это были главным образом будущие лидеры формировавшегося либерального движения: Петр Бернгардович Струве, Николай Александрович Бердяев, Михаил Иванович Туган-Барановский, Сергей Булгаков и др. По остроумному замечанию Ричарда Пайпса, «если Плеханов может быть назван первым российским социал-демократом, то Струве — первым социал-демократом в России» [57]. С 1890 года на квартире известной либеральной издательницы А. Калмыковой, где жил Струве, регулярно собирался кружок молодых интеллигентных людей, в котором активно обсуждались теоретические проблемы марксизма и исторические судьбы страны. Здесь были Водовозов, Боден, Павлов-Сильванский, Оболенский, Туган-Барановский. Они, как и члены многих других марксистских кружков, таких как возникшие еще в 80-е годы группы М. Бруснева, Точисского, студентов технологического института [58], занимались пропагандистской деятельностью. Но наиболее значительное влияние на вею общественную жизнь России прошлого века оказала теоретическая модель Струве. В 1894 году легально была опубликова- на его знаменитая работа «Критические заметки по вопросу о хозяйственном развитии России», где, используя экономиченкую концепцию марксизма, Струве вескими аргументами, конкретным анализом обосновывает несостоятельность народнических идей о некапиталистическом пути развития России. Народники, по мнению Струве, неправомерно противопоставляли национальное богатство, экономический прогресс и народное благосостояние [59]. Социальный прогресс невозможен без экономического, а капиталистический способ производства как раз обеспечивает необходимый экономический прогресс. «Россия из бедной капиталистической страны должна стать богатой капиталистической же страной» [60]. Бедность масс русского населения есть в гораздо большей мере историческое наследие натурального хозяйства, чем продукт капиталистического развития» [61].
Обоснование быстро развивающегося капиталистического уклада было объективно прогрессивной задачей, и Струве выполнил ее на гораздо более высоком уровне, чем Плеханов. Вместе с тем, его критика народнической концепции носила односторонний характер, вместе с народническими иллюзиями он отбросил весьма здравые их идеи, например, постановку вопроса о типе экономического развития страны, основываясь на логическом постулате о тождестве типа со степенью [62]. Еще важнее для опровержения историографического стереотипа о последующем ренегатстве бывшего правоверного марксиста Струве, отдавать отчет в том, что в этот краткий по меркам его политической биографии период расцвета социал-демократической деятельности, как, впрочем, никогда, Струве не принимал марксизм полностью. В «Критических заметках...» он недвусмысленно отмежевывается от двух ключевых постулатов марксизма: абсолютизации революции как способа исторического прогресса и исключительно классового характера государства: «Этот взгляд на государство... представляется нам односторонним. Государство есть, прежде всего, организация порядка» [63]. Струве одним из первых обратил внимание на эволюцию взглядов Маркса и Энгельса по сравнению с 40—50-ми годами XIX века, подчеркнув, «что вместо пропасти, отделяющей капитализм от строя, долженствующего его сменить, и теория, и практика должны были признать целый ряд переходов. В данном случае теория следовала за жизнью и ее развитием» {64].
Именно с выходом книги Струве начался период расцвета «легального марксизма», сделавший это западноевропейское учение одним из наиболее существенных явлений общественного движения в России. Большой резонанс имел сборник «Материалы о хозяйственном развитии России», где были впервые легально опубликованы статьи Г.В. Плеханова и В.И. Ленина (1895 г.). В 1898 году увидел свет на русском языке первый том «Капитала».
Струве внес довольно весомый вклад и в дело создания общероссийской социал-демократической организации. Как известно, именно он был автором Манифеста РСДРП, провозгласившего образование в России самостоятельной партии рабочего класса и как бы теоретически оформившего результаты работы I съезда РСДРП (1898 г., г. Минск).
Однако вскоре, а именно на самом рубеже XIX—XX веков пути Струве с его единомышленниками и рабочим движением в России разошлись. Последнее все более и более принимало социалистический характер. Струве же стал одним из основателей российского либерализма.
Таким образом, ни Плеханов, ни Струве не решили задачу адаптации марксизма ко всей совокупности социально-экономических условий России: Плеханов до конца дней сохранял верность ортодоксальному марксизму, Струве использовал для описания новых явлений лишь экономическую концепцию марксизма, а вскоре и вовсе отказался от марксизма. Две главные задачи стояли перед рабочим движением России на рубеже XIX—XX веков: создание своей политической организации и теоретическое обоснование его целей и методов с учетом российской специфики, что в конкретной ситуации конца века означало либо полный отказ от марксизма, либо его «национализацию», т. е. создание почвенного, российского варианта. Обе эти задачи со всеми вытекающими из этого последствиями для исторических судеб России были решены другим лидером российской социал-демократии. Мы имеем в виду Владимира Ильича Ульянова (1870—1924 гг.), вошедшего во всемирную историю под псевдонимом «Ленин».
Его деятельность продолжает оставаться и сегодня в центре научных и общественных дискуссий. Гиперидеализация ленинских идей в советской историографии на рубеже 70—80-х годов была другой крайностью. Мы с удовлетворением отмечаем, что в последнее время конъюнктурные подходы все более уступают место серьезным размышлениям о корнях российского коммунизма в целом и той громадной роли, которую в отечественной истории сыграли социал-демократия и Ленин. В этом не на одно десятилетие растянувшемся споре о том, в чем же эта роль заключается, мы осмелимся высказать свое мнение о его моральных характеристиках, теоретической и политической деятельности.
Прежде всего, неверным и слишком поверхностным представляется нам популистское представление о Ленине как «гении злодейства». Будущий Ленин был типичным представителем своего времени, в котором с юношеских лет горел священный огонь ненависти к социальной несправедливости, к страданиям громадного числа простых российских обывателей. Он происходил из среднезажиточной дворянской семьи, в которой все 6 детей воспитывались в демократических традициях. Закончил гимназию в Симбирске и юридический факультет Санкт-Петербургского университета, словом, получил хорошее образование. По своей специальности, т. е. адвокатом, работал несколько месяцев, а затем его единственной профессией стала подготовка социалистической революции в России. Словом, Ленин не обладал врожденным, патологическим человеконенавистничеством и жаждой власти. Вместе с тем, для него были характерны типичные для молодых российских революционеров нетерпимость, бескомпромиссность, подчинение личных отношений интересам политической деятельности. Более того, эти качества были у него очень ярко выражены. Многие современники отмечают, что он не был особенно приятен в общении с людьми, в его политической деятельности практически на всем протяжении присутствовали элементы макиавеллизма [65]. При этом они особенно усилились после октября 1917 года, когда он стал главой советского государства. Мы считаем убедительным то объяснение моральной эволюции Ленина, которое дал Н. Бердяев: «Революционность Ленина имела моральный источник, он не мог вынести несправедливости, угнетения, эксплуатации. Но, став одержимым максималистической революционной идеей, он, в конце концов, потерял непосредственное отношение к живым людям, допуская обман, ложь, насилие, жестокость. Ленин не был дурным человеком, в нем было много хорошего. Он был бескорыстный человек, абсолютно преданный идее, он даже не был особенно честолюбивым и властолюбивым человеком, он мало думал о себе. Но исключительная одержимость одной идеей привела к страшному сужению сознания и к нравственному перерождению, к допущению совершенно безнравственных средств в борьбе» [66].