Любопытным, хотя, быть может, и праздным, представляется вопрос о том, как давно в длинном ряду наших предков были последовательно приобретены различные выразительные движе­ния, ныне проявляющиеся у человека. Мы можем с уверенностью полагать, что смех как выражение удовольствия или радости был присущ нашим прародичам задолго до того, как они заслужили имя человека; ибо очень многие породы обезьян издают при удовольствии повторяющийся звук, несомненно, аналогичный нашему смеху, и часто сопровождающийся у них вибрирующими дви­жениями челюстей и губ, причем углы рта оттягиваются назад и вверх, на щеках образуются складки и даже появляется блеск в глазах.

Подобным же образом мы можем заключить, что уже с крайне отдаленных времен страх выражался почти в той же самой фор­ме, как и теперь у человека, а именно: дрожью, поднятием волос дыбом, холодным потом, бледностью, широко открытыми глаза­ми, расслаблением большинства мышц и пониканием или непод­вижностью всего тела.

Страдание, если оно было сильным, уже с самого начала должно было вызывать крики или стоны, скорчивание тела и скрежет зубов. Но наши прародичи еще не проявляли .тех в выс­шей степени выразительных движений черт лица, которыми со­провождаются у нас крик и плач, до тех пор, пока их органы кровообращения и дыхания и мышцы, окружающие глаза, не приобрели еще своего нынешнего строения. Слезоотделение возникло, по-видимому, рефлекторным путем вследствие спазмати­ческого сокращения век, а быть может, и одновременного напол­нения глазных яблок кровью во время крика. Возможно поэтому, что плач возник довольно поздно в истории нашего развития, и этот вывод согласуется с тем фактом, что наши ближайшие предки, человекообразные обезьяны, не плачут. Но в решении этого вопроса мы должны соблюдать осторожность, ибо, посколь­ку некоторые обезьяны, не находящиеся в близком родстве с че­ловеком, плачут, эта привычка могла развиться очень давно у боковой ветки этой группы, от которой происходит человек. У Наших отдаленных предков во время страдания от горя или тревоги брови не принимали наклонного положения и углы рта не оттягивались книзу до той поры, пока они не приобрели при­вычку сдерживать крики. Поэтому выражение горя и тревоги в высокой степени присуще человеку.

Уже в очень раннем периоде ярость выражалась угрожающи­ми или неистовыми жестами, покраснением кожи и блеском глаз, но нахмуривания при этом не было. Привычка нахмуриваться была, по-видимому, приобретена главным образом в связи с тем, что мышцы, сморщивающие брови, — это первые мышцы, которые сокращаются вокруг глаз, когда в младенчестве мы испытываем боль, гнев или горе, и, следовательно, здесь мы находим сходство с криком; отчасти нахмуривание возникло в связи с защитной реакцией при затрудненном и пристальном всматривании. Пред­ставляется вероятным, что это предохраняющее от света движе­ние стало привычным лишь после того, как человек приобрел совершенно выпрямленное положение, ибо обезьяны при осле­пительном свете не хмурятся. Наши отдаленные предки, по-види­мому, чаще оскаливали зубы в состоянии ярости, чем это делает человек, даже когда он дает полную волю этому чувству, как это наблюдается у душевнобольных. Мы можем также быть почти уверенными, что наши предки оттопыривали губы, когда были не в духе или раздосадованы, в большей степени, чем это делают наши дети или даже дети ныне существующих диких племен.

Наши ранние предки не сразу научились держать голову пря­мо, расправлять грудь, выпрямлять плечи и сжимать кулаки, когда они испытывали негодование или бывали слегка сердиты; все они это усвоили после того, как приобрели обычную осанку и позу прямостоящего человека, а также научились драться кула­ками и дубинами. До наступления этого периода не получило развития также и то движение, которое представляет собой анти­тезу вышеописанных: пожимание плечами при невозможности что-то сделать или при готовности терпеть. Судя по действиям обезьян, удивление в ту пору не выражалось широким раскры­ванием рта, но глаза уже расширялись и брови изгибались дугой. В очень отдаленные времена отвращение выражалось сокраще­нием мышц вокруг рта, похожим на движение при рвоте, если, разумеется, правилен высказанный мною взгляд на происхожде­ние этого выражения, а именно, что предки наши обладали и пользовались способностью произвольно и быстро извергать из желудка пищу, которая была им противна. И уже в значительно более позднем периоде был приобретен тот весьма утонченный способ выражать презрение или пренебрежение, который прояв­ляется в опускании век или отворачивании глаз и лица в сторону как бы с намерением отчетливо показать, что презираемый чело­век не заслуживает того, чтобы на него смотрели.

Из всех выражений покраснение от стыда, по-видимому, явля­ется наиболее специфической особенностью человека, и притом оно свойственно всем или почти всем человеческим расам неза­висимо от того, заметно ли или незаметно изменение цвета их кожи. Расширение мелких артерий поверхности кожи, от которо­го зависит покраснение, первоначально было, по-видимому, ре­зультатом повышенного внимания к собственной внешности, осо­бенно к лицу; этому способствовало также влияние привычки, наследственности и более легкого протекания нервной силы по привычным путям; впоследствии в силу ассоциации покраснение возникало также под влиянием повышенного внимания не только к собственной внешности, но и к своему нравственному поведе­нию. Едва ли можно сомневаться, что многие животные способ­ны воспринимать и оценивать красивые краски и даже формы, о чем свидетельствуют те старания, с которыми особи одного пола выставляют свою красоту перед другим полом. Но невозможно допустить, чтобы какое-либо животное относилось с повышенным вниманием и чувствительностью к своей внешности, пока его умственные способности не достигли уровня, равного или почти равного способностям человека. Поэтому мы можем заключить, что возникновение способности краснеть от стыда должно быть отнесено к весьма позднему периоду в длинной истории нашего развития.

Только что упомянутые факты... заставляют прийти к выводу, что большинство наших выражений было бы совершенно иным, и не похожим на существующие, если бы строение наших органов дыхания и кровообращения, хотя бы в слабой степени, отлича­лось от нынешнего строения этих органов. <...>

Выразительные движения лица и тела независимо от их про­исхождения играют большую и важную роль в нашей жизни. Они служат первым средством общения между матерью и ребенком: мать поощряет ребенка и направляет его на верный путь своей одобрительной улыбкой или хмурится, выражая неодобрение. Мы легко замечаем сочувствие у других по выражению их лица; это умеряет наши страдания и усиливает радости, тем самым укрепляя наши чувства друг к другу. Выразительные движения придают живость и энергию нашей речи. Они обнаруживают мыс­ли и намерения других вернее, чем слова, которые могут быть лживы. Свободное выражение эмоций посредством внешних зна­ков делает более интенсивными эти эмоции. С другой стороны, подавление внешнего проявления наших эмоций, поскольку это оказывается возможным, приводит к их смягчению. Тот, кто да­ет волю бурным телодвижениям, усиливает свою ярость; тот, кто не сдерживает проявления страха, будет испытывать его в уси­ленной степени; тот, кто, будучи подавлен горем, остается пас­сивным, упускает лучший способ восстановить душевное равно­весие. Все эти выводы вытекают, с одной стороны, из факта су­ществования тесной связи между всеми эмоциями и их внешними проявлениями, с другой стороны, из факта непосредственного влияния наших усилий на сердце, а следовательно, и на мозг. Даже когда мы симулируем какую-либо эмоцию, возникает тен­денция к ее действительному переживанию. <...>

Мы видели, что изучение теории выражения до некоторой степени подтверждает тот вывод, что человек происходит от ка­кой-то низшей животной формы, а также подкрепляет убеждение в видовом или подвидовом единстве различных рас; впрочем, на­сколько я могу судить, в таком подтверждении едва ли есть на­добность. Мы видели также, что само по себе выражение, или, как его иногда называли, язык эмоций, без сомнения, имеет большое значение для благополучия человечества. Мы должны были бы быть очень заинтересованы в том, чтобы понять по воз­можности источник или происхождение различных выражений, которые мы можем ежечасно видеть на лицах окружающих нас людей, не говоря уже о домашних животных. Все это дает нам основание для вывода, что философия этого вопроса вполне за­служивала того внимания, которое ей уже уделило несколько превосходных наблюдателей, и что этот предмет заслуживает дальнейшего изучения, особенно со стороны какого-нибудь да­ровитого физиолога.

Селье г. Некоторые аспекты учения о стрессе.* прообразы концепции стресса

Концепция стресса отнюдь не нова. Даже доисторическому человеку, вероятно, приходило в голову, что чувство утраты сил и истощения, которое наступает после тяжелого труда, переохлаж­дения или перегрева, кровопотери, внезапного испуга или после любой болезни, по существу своему всегда одинаково. Он, может быть, и не отдавал себе отчета в сходстве реакций на те воздей­ствия, которые были выше его сил, однако, всегда, когда это чув­ство возникало, он должен был инстинктивно сознавать, что пе­решел границы своих истинных возможностей.

Вскоре человек должен был заметить, что всякий раз, когда он подвергается непривычно сильной нагрузке — будь то плава­ние в холодной воде, штурм горных вершин или длительная ходь­ба без привала, он проходит через 3 стадии: вначале ему чрезвы­чайно трудно, затем он привыкает и обретает «второе дыхание» и, наконец, теряет силы и вынужден прекратить работу. Но до­исторический человек вряд ли думал, что такая трехфазная реак­ция является общим законом, определяющим поведение живых существ при любой изнурительной нагрузке. Ему нужно было прежде всего обеспечивать себя пищей и жильем, а забивать себе голову такими понятиями, как поддержание постоянства внут­ренней среды (гомеостаз), трехфазный общий адаптационный синдром или биологический стресс, ему было явно некогда. Од­нако смутные очертания этих идей уже жили в его голове и жда­ли того часа, когда их подвергнут детальному анализу и переве­дут с языка интуитивных чувствований на точный язык науки — язык, доступный интеллекту и проверяемый критикой разума.

Существует ли неспецифическая адаптативная реакция на изменение условии среды?

Впервые с этой проблемой стереотипной реакции на непосиль­ную нагрузку я столкнулся в 1926 г., будучи студентом-ме­диком II курса. Меня заинтересовало, почему больные, страда­ющие от самых разных недугов, обнаруживают так много одина­ковых признаков и симптомов. Независимо от того, перенес ли человек тяжелую кровопотерю, болен ли инфекционной болезнью или раком, он одинаково теряет аппетит, мышцы его слабеют, пропадает интерес к какой бы то ни было деятельности, больной обычно худеет, и само выражение его лица свидетельствует о том, что он болен. Какова же патогенетическая основа этого, если можно так выразиться, «синдрома просто болезни», который одинаков вне зависимости от того, что является причиной забо­левания? Можно ли исследовать механизм его развития совре­менными научными методами? Можно ли расчленить этот синд­ром на составляющие элементы и выразить их в точных терминах биохимии, биофизики и морфологии?

Можно ли изучать приспособительную реакцию научными методами?

Только в 1936 г. эта проблема снова возникла передо мной, на сей раз при более благоприятных условиях. При работе с различными недостаточно очищенными или токсическими эн­докринными препаратами выяснилось, что они независимо от происхождения и гормонального состава вызывают при введе­нии крысам один и тот же синдром. Он характеризуется гипер­трофией коры надпочечников (с морфологическими признаками повышенной секреции), атрофией тимико-лимфатической систе­мы, эозинопенией и язвами желудочно-кишечного тракта. Вско­ре стало ясно, что такие же изменения возникают под действием переохлаждения, перегрева, инфекции, травмы, кровотечения и многих других факторов. Это было как бы экспериментальным слепком «синдрома просто болезни», моделью, которая сама на­прашивалась на количественное исследование (активность раз­личных агентов можно было теперь сравнивать, к примеру, по степени увеличения надпочечников или атрофии вилочковой же­лезы).

Общий (генерализованный) адаптационный синдром

В первой работе, посвященной этому вопросу, я назвал опи­санную реакцию «синдром, вызываемый различными вредными агентами». В той же статье для обозначения этой первичной реакции я предложил также термин «реакция тревоги», имея в виду, что указанная реакция может представлять собой сомати­ческое выражение «всеобщей мобилизации» защитных сил орга­низма.

Однако реакция тревоги есть по существу лишь первая ста­дия ответной реакции организма на повреждающее воздействие. При длительном воздействии любого агента, способного вызывать такую реакцию, наступает стадия адаптации, или резистентности. Другими словами, ни один организм не может нахо­диться бесконечно долго в состоянии «реакции тревоги». Если агент настолько силен, что длительное воздействие несовместимо в жизнью, то животное в течение первых часов или дней погиба­ет на стадии «реакции тревоги».

Если же организм способен выжить, то вслед за первичной реакцией обязательно наступает «стадия резистентности». Про­явления этой второй фазы весьма не похожи на проявления реак­ции тревоги, а в некоторых случаях и полностью противополож­ны им. Так, например, на стадии «реакции тревоги» клетки коры надпочечников выбрасывают содержимое секреторных гранул в кровяное русло и полностью лишаются запасных материалов; на стадии же резистентности кора, напротив, становится чрез­вычайно богатой секреторными гранулами. Если в период «реак­ции тревоги» наблюдается сгущение крови, снижение содержа­ния ионов хлора в крови (гипохлоремия) и общее истощение тканей (катаболизм), то на стадии резистентности кровь разжи­жается, концентрация хлора в ней увеличивается, а вес тела возвращается к норме.

Любопытно, что при еще более длительном воздействии та­кая приобретенная адаптация снова утрачивается. Наступает третья фаза — «стадия истощения», которая, если стрессор до­статочно силен и действие его достаточно длительно, неизбежно приводит к смерти. Адаптабельность, или «адаптационная энер­гия», всех живых существ есть величина конечная. Все эти на­блюдения наводили на мысль, что необходим дополнительный термин, обозначающий синдром в целом. Поскольку синдром этот является генерализованной реакцией всего организма и тесно связан с адаптацией, мы назвали его «генерализованным (об­щим) адаптационным синдромом» (ГАС). В развитии ГАС мы выделили три описанные выше стадии: реакцию тревоги, стадию резистентности и стадию истощения.

Если, например, животное в течение долгого времени подвер­гается действию какого-то стрессора (скажем, пониженной температуры), то вначале кора надпочечников выбрасывает в кровь содержимое жировых гранул, в состав которых входят кортикальные гормоны (реакция тревоги), затем заполняется необыч­но большим количеством жировых капелек (стадия резистентности) и, наконец, вновь лишается их (стадия истощения). На­сколько мы можем судить, такое трехфазное развитие харак­терно для большинства, если не для всех, проявлений ГАС.

<...> Во время острой стадии — реакции тревоги (РТ) — общая устойчивость по отношению к стрессору, вызвавшему ГАС, пада­ет ниже нормы. Затем после наступления адаптации на стадии резистентности (СР) сопротивляемость организма значительно превышает норму. Однако в конце концов на стадии истощения (СИ) она падает ниже нормы.

При знакомстве с историей возникновения представлений о ГАС может сложиться впечатление, что решающим моментом в формировании этих представлений было обнаружение объектив­ных признаков стресса (увеличение размеров надпочечников, атрофия тимико-лимфатической системы, эозинопения и острые язвы желудочно-кишечного тракта). Однако внимательное изу­чение литературы показывает, что признаки эти были известны задолго до того, как мы догадались о существовании такого явления, как неспецифический синдром стресса <...> Однако в те вре­мена не было еще достаточных оснований связывать эти пора­жения с другими изменениями в организме, рассматриваемыми сегодня как часть синдрома стресса, например с увеличением размеров надпочечников, их полнокровием и кровоизлияниями в них <...>

Так называемая «случайная» атрофия вилочковой железы или катаболизм и эозинопения у больных, страдающих от того или иного недуга, описывались так часто, что вряд ли можно даже восстановить историю этих сообщений, но разве хоть кто-нибудь рассматривал их, скажем, с точки зрения Кеннона об «экстренной секреции адреналина» в ответ на испуг или гнев?

Таким образом, недоставало одного звена — надо было объ­единить эти разрозненные наблюдения и показать, что они яв­ляются просто-напросто частными проявлениями целостного ко­ордини­рован­ного синдрома.