Материал: iarskaiasmirnova_e_romanov_p_red_vizualnaia_antropologiia_go-1

Трубина

другое, создают истории, которые впоследствии становятся леген- дами или суевериями, что добавляет описываемым в них простран- ствам глубину и значимость [De Certeau, 1984. Р. 106-107]. Передви- гаясь в рамках физического и социального пространств, каждый из нас несет с собой воспоминания, предчувствия, прихотливые ассо- циации. Рано или поздно та часть города, в которой мы обитаем ежедневно (у большинства это маршрут «работа-дом») становится аналогом нашего личного биографа: в ней материально зафиксиро- ваны значимые для нас места. Аналогия с такими текстами, как альбом фотографий (или папка с фотографиями в компьютере) или дневник (или, опять же, блог), здесь очень сильная. Есть места (страницы, снимки), которых мы избегаем. Есть места, которые мы помним другими. Как раз об этом, о том, что наша память и город- ские места перформативно соединяются каждый раз, когда мы в них оказываемся, мыслитель пишет так:

Память – это лишь странствующий Прекрасный Принц, кому случилось пробудить Спящую Красавицу – истории без слов. «Здесь была булочная». «А вот здесь жила старая миссис Дюпуи». Нас удивляет факт, что места, в которых жили, наполнены при- сутствием отсутствий. То, что мы видим, означает то, чего уж нет: «Посмотри: здесь было…», но больше этого не увидеть… Каждое место преследуют бесчисленные призраки, затаившиеся в мол- чании, чтобы быть или не быть «вызванными». Человек населяет только призрачные места [Ibid. P. 143-144, курсив и кавычки в оригинале)].

«Призрачные» места оживляют призраки людей, мест и собы- тий, из которых состоят наши биографии и взаимодействие с освоен- ной частью города. Воспоминания и предвосхищения вплетены в пространственный опыт и повседневные практики, делая каждого из нас носителем «длинного» времени повседневности и сообщая нам чувство укорененности в обжитом пространстве.

«Музей наизнанку»: «призраки» исчезнувшей повседневности посреди повседневности настоящей

Позволю себе кратко проиллюстрировать рассмотренные идеи эпизодом из культурной жизни Екатеринбурга.

Задача сообщения непримечательным городским участкам и мес- там значительности часто стоит перед работниками культурной инду- стрии города. Она решается возведением скульптур, установкой мемо- риальных досок, придумыванием новых экскурсий и выставок, проведением художественных акций. Как правило, все эти меры свя- заны с реально существовавшими персонажами и эпизодами, о кото- рых создаются истории. Этот процесс редко бывает свободен от мифо-

36

Видимое и невидимое в повседневности городов

логизации прошлого того или иного города. Ряд представителей куль- турной индустрии Екатеринбурга решили «обнажить прием», органи- зоваввыставку-мистификацию.

В ноябре – декабре 2004 года, пока шла реконструкция здания Музея истории Екатеринбурга, художница Елена Гладышева и кура- тор проекта, сотрудник музея Раиса Зорина, с помощью студентов со- седней Архитектурной академии на временном деревянном заборе, окружавшем стройку, разместили «брутально» оформленные, в гру- бых деревянных рамках, экспонаты, воплощающие невозможность расчленения были и легенды в наших отношениях с прошлым, в том числе с той его материальной «пылью», как выражается Бродель, для всего объема которой просто не найдется места в музеях.

Неполучаетсяли, чтоименноэта«пыль», тоестьвещислучайные и эфемерные, соединяются в современном социальном воображении с обсуждаемыми Де Серто «призраками» городской повседневности? Авторы выставки исходили, кажется, именно из этой идеи. Музейны- ми экспонатами стали «призраки прошлого», которые редко находят последний приют в музеях настоящих: слезы (Ил. 1), пена от выпитого шампанского, запахи, даже отражение света «красного фонаря». Под- черкнутая материальность экспонатов импровизированного музея – кошмы, кожи, кирпичей, цемента, металла – была тоже сымитирова- на, чтобыусилитьэффектмистификации.

Ил. 1. Табличка под этим экспонатом гласила: «Слезы Екатерины Богдановой, вызванные обидой на управителя И.Е. Полузадова, за то, что была высечена розгами за откры- тие первого золота в районе Верх-Исетской дачи. 1813 год».

37

Трубина

То, что выставка и забор располагались на одной из самых ожив- ленных улиц Екатеринбурга, придало этой акции дополнительную объемность: повседневность сегодняшняя была, так сказать, поставле- на лицом к лицусповседневностью ушедшей. «Призраки» напомнили о себе материально, но не навязчиво. Вот примеры музейных экспона- тов: «Образец железной руды из шахты, изображенной на первом гербе города. 1781 год», «Фрагмент трубы первого городского водо- провода. Декабрь 1925», «Отпечаток уха, слышавшего голос И.С. Коз- ловского всвердловскомтеатре оперы и балета в 1925 году», «Заколка для галстука, оброненная В.В. Маяковским, во время выступления в Свердловске. 1928 год», «Рукавица первостроителя Уралмашзавода. 1930», «Чулок М. Плисецкой, оставленный в репетиционном зале. 1942 год», «Недокуренная сигара, забытая Ф. Кастро во время пребы- вания в нашем городе. 1963 год», «Каркас погремушки миллионного жителя (23 января 1967 год) города Свердловска», «Струна от дежур- ной гитары свердловского рок-клуба, на которой играли группы "Ур- фин Джус", "Трек", "Наутилус Помпилиус", "Чайф", "Настя", "Агата Кристи"».

Публика не осталась равнодушной: случайные ошибки в пояс- нениях энергично исправлялись чернилами, редко, когда тротуар перед забором пустовал, заводились разговоры, завязывались и спо- ры (Ил. 2). Характеристикой нашей повседневности явилось и то, что некоторые экспонаты исчезли.

Ил. 2. Этих посетителей выставки воз- мутил ее мистификаторский характер.

38

Видимое и невидимое в повседневности городов

Репрезентируемое и нерепрезентируемое в повседневности

Картина повседневности, нарисованная де Серто, несет на себе отчетливый отпечаток «поворота к языку»: не только городская ре- альность всегда уже истолкована, представая перед нами в тех или иных вариантах языковой репрезентации, но и чтение и речь высту- пают фундаментальными операциями городского существования:

Рассказы о путешествиях одновременно воспроизводят топо- графию действий и порядок общих мест. Они являются не только «приложением» к непритязательным «пешим» высказы- ваниям и риторике. Они не просто замещают эти последние и переводят их в область языка. Они фактически организуют наши перемещения. Повествования слагают путь прежде всего или по мере того, как ноги его проходят [Де Серто, 2004. С. 78].

В речи прогулок пешеходы непредсказуемо проговаривают го- род – в противоположность зафиксированности созданного плани- ровщиками городского языка – его инфраструктуры, расположения улиц. Однако обитатели города «говорят», принимая как должное правила своей речи, обладая, повторим, «слепым знанием» и обра- зуя с другими горожанами «неясные переплетения». Только тем, кто создает повествования, дано восстановить «читаемость» тех или иных мест, расправить складки сложенных в них веков и вернуть прошлое этих мест тем, у кого оно было украдено. Не получается ли тогда, что де Серто (вместе с Беньямином и Лефевром) создали влия- тельное урбанистическое метаповествование, в рамках которого вла- сти и обитатели города замкнуты друг на друга в бесконечном проти- востоянии: первые регулируют и организуют, вторые, импровизируя, сопротивляются, не вполне себе в этом отдавая отчет, а потому нахо- дясь в ожидании рассказчика о своем уделе?

Австралийский исследователь в области cultural studies Меган Моррис упрекает де Серто в том, что он, при всем безусловном вкладе в исследования повседневности, предложил слишком универсальный взгляд и обусловил возникновение специфического, неизбежно ба- нального, дискурса о ней: «обычное – более не объект анализа, но место, из которого производится дискурс» [Morris, 1990. Р. 35]. Ис- следования повседневности, намеревавшиеся противостоять капита- листической рациональности, все же сами от нее не свободны. На тексты о повседневности существует устойчивый спрос, а инерция и интересы издательского рынка приводят к возникновению потока весьма однотипных урбанистических сочинений. Ирония в том, что описания повседневности сами рискуют стать частью повседневного пейзажа, воспроизводя одни и те же мыслительные ходы об удоволь- ствии, импровизации и сопротивлении. Если же говорить не о со-

39

Трубина

циологии городских исследований, но собственно о содержании тео- рии де Серто, Моррис полагает, что она основана на ряде оппозиций, и это обнаруживает ее чрезмерную абстрактность. «Верх» и «низ», система и процесс, планирование и жизнь, теория и практика, син- хрония и история, cтруктура и история, теория и история (story) – в каких конкретно пространствах воплощаются первые и вторые члены этих оппозиций? Не получается ли, что чем дальше «вниз», в гущу го- родской повседневности, тем сложнее обнаружить в ней царство пеше- ходов, нарисованное де Серто? Исследовательница сомневается в том, что «пространственное распределение функций», таких как «смот- рение / движение, наблюдение / действие, картографирование / функционирование», осуществленное де Серто в его теории город- ской повседневности, можно продуктивно приложить к конкретным городским пространствам, таким, как австралийские пригород или торговый центр. При всей похожести друг на друга каждое из этих мест обладает специфическими историями и функциями. Мужчины и жен- щины развивают отличающиеся эмоциональные связи с этими места- ми, которые вряд ли сможет прочитать «гуляющий грамматик, считы- вающийсходствамежду местами» [Morris, 1998. Р. 67].

Еще более масштабно несогласие с идеями де Серто, которое вы- ражает Найджел Трифт. Де Серто уверен в том, что текст городской жизни можно прочитать. А Трифту самыми значимыми кажутся «не- репрезентируемые» измерения городской жизни, то есть ее матери- альная среда, инфраструктура и те аспекты человеческого существо- вания, которые ускользают и от осознания и от воплощения в языке. Главная претензия Трифта к де Серто состоит в том, что именно язык считается у того главным ресурсом социальной жизни. Автор так на- зываемой не-репрезентативной теории, Трифт намерен избежать ло- вушек традиционного репрезентационного мышления, то есть, к при- меру, поиска все новых многочисленных примеров культурного маркирования городского пространства. Что же он предлагает? Рас- сматривать город как поле действия множественных сил, человече- ских и нечеловеческих, как совокупность самых разнообразных ком- понентов, среди которых человеческое и социальное отнюдь не всегда лидируют.

Урбанизм повседневности должен проникнуть в смешение плоти и камня, человеческого и не-человеческого, недвижного и текучего, эмоций и действий [Amin and Thrift, 2002. Р. 21].

Соответственно, взгляд на город де Серто и других кажется Триф- ту чересчур «гуманистическим», то есть чересчур человекоцентрист- ским. Поиск проявлений человеческого и человечности в гуще повсе- дневности чересчур подчинен господствующим повествовательным рамкам, которые приводят к тому, что исследователь (сам де Серто и

40