Трубина
кального переустройства, как это произошло в Париже во время ре- форм барона Османа. Проведенная Османом радикальная перестрой- ка Парижа отражала увеличение стоимости земли в центральных рай- онах города. Извлечению максимума прибыли мешало то, что здесь издавна жили рабочие. Их обиталища сносились, и на этом месте воз- водились магазины и общественные здания. Вместо улиц с плохой ре- путацией возникали добропорядочные кварталы и бульвары. «Осма- низации» посвящено немало страниц «Пассажей». Да, убеждает читателя Беньямин, хотя материальная среда города радикально из- менена, это не значит, что беднота лишилась последних возможностей ее присвоения. Широкие проспекты – не просто навсегда овеществ- ленные притязания буржуазии на господство: они открыты для фор- мирования и кристаллизации культурного творчества пролетарских коллективов. Прежде беднота могла найти для себя убежище в узких улицах и неосвещенных переулках. Осман положил этому конец, про- возгласив, что наступило время культуры открытых пространств, ши- роких проспектов, электрического света, запрета на проституцию. Но Беньямин убежден, что уж если улицы издавна стали местом коллек- тивного обитания, то их расширение и благоустройство – не помеха для тех, кому они издавна были домом родным. Рационалистическое планирование, – конечно, мощная, неумолимая сила, претендующая на такую организацию городской среды, которая и прибыль бы гаран- тировала, и гражданскому миру способствовала. Власти извлекли урок из уличной борьбы рабочих: на мостовых были устроены деревянные настилы, улицы расширены, в том числе и потому, что возвести бар- рикаду на широких улицах гораздо сложнее, к тому же по новым про- спектам жандармы могли вмиг доскакать до рабочих кварталов. Барон Осман победил: Париж подчинился его преобразованиям. Но барри- кадывырослиивновомПариже.
Одну часть работы Беньямин посвящает смыслу возведения бар- рикад на новых, благоустроенных улицах: пусть ненадолго, но они воплотили потенциал коллективного изменения городского про- странства. Вдвадцатом веке, когда память о революционных потрясе- ниях, что легла в основу новых праздников, стерлась, только проница- тельный наблюдатель может почувствовать связь между массовым праздником и массовым восстанием:
Для глубокого бессознательного существования массы радост- ные праздники и фейерверки – это всего лишь игра, в которой они готовятся к моменту совершеннолетия, к тому часу, когда паника и страх после долгих лет разлуки признают друг друга как братья и обнимутся в революционном восстании [Беньямин, 2000. С. 276].
26
Видимое и невидимое в повседневности городов
Тем временем власти и коммерсанты разработали другие страте- гии взаимодействия с городскими «коллективами». Разнообразные блага цивилизации становились все более доступными в склады- вающемся обществе потребления: активно, в качестве именно «на- родных праздников», проводились всемирные и промышленные вы- ставки, во время которых «рабочий человек как клиент находится на переднем плане» [Беньямин, 2000. С. 158]. Так складывались основы индустрии развлечений. Вторым значимым средством эмансипации городских обитателей стал кинематограф, как нельзя лучше отве- чавший тем сдвигам в механизмах восприятия горожан, которые пришлись на рубеж девятнадцатого и двадцатого столетий. О массо- вом предназначении нового искусства свидетельствует не только тот факт, что первые кинотеатры возникли в рабочих кварталах и имми- грантских гетто, но и то, что в 1910–1930-х их строительство активно шло параллельно в центре городов и в пригородах.
В «Произведении искусства в век механической воспроизводи- мости», читаем:
Наши пивные и городские улицы, наши конторы и меблиро- ванные комнаты, наши вокзалы и фабрики, казалось, безна- дежно замкнули нас в своем пространстве. Но тут пришло кино и взорвало этот каземат динамитом десятых долей секунд, и вот мы спокойно отправляемся в увлекательное путешествие по грудам его обломков [Беньямин, 2000. С. 145].
Выставки и кинотеатры, а еще универмаги – места фантасмаго- рии, места, куда люди приходят, чтобы отвлечься и развлечься. Фан- тасмагория – эффект волшебного фонаря, создающего оптическую иллюзию. Фантасмагория возникает, когда умелые мерчандайзеры раскладывают вещи так, что люди погружаются в коллективную ил- люзию, в мечты о доступном богатстве и изобилии. В опыте потребле- ния, главным образом, воображаемого, они обретают равенство, забы- вая себя, становясь частью массы и объектом пропаганды. «Храмы товарного фетишизма» обещают прогресс без революции: ходи меж витрин и мечтай, что все это станет твоим. Кинотеатры помогут изба- витьсяотчувстваодиночества.
Эстетическое и повседневное
В городах повседневная жизнь подверглась коммодификации (или товаризации – встречается и такой вариант перевода слова commodification). Начало эстетизации как мира товаров, так и мира повседневности, было положено, согласно Беньямину, в ХIХ веке с созданием первых универсальных магазинов, в которых отрабатыва- лись стратегии привлекательной раскладки новинок, с нарастанием
27
Трубина
ценности балконов, с которых можно было обозревать толпу в безо- пасном отдалении от запахов и столкновений. Производство вещей и социальное воспроизводство, массовое потребление и политическая мобилизация – в представлении Беньямина все это соединяется в го- родском пространстве. Знаменитый фланер интересен мыслителю и своей завороженностью изящными мелочами, умело расположен- ными в витрине и на прилавке. Мечты фланера – и о деньгах, на ко- торые все это можно купить. Описывая в эссе «Париж, столица де- вятнадцатого столетия» места, в которых индустрия предметов роскоши нашла возможность показать свои достижения – пассажи и торговые выставки – Беньямин демонстрирует истоки большинства используемых сегодня способов рекламы товаров и соблазнения по- купателей. Так, говоря о том, что при отделке пассажей «искусство поступает на службу к продавцу», Беньямин предвосхищает размах, с каким большинство сложившихся в рамках искусства стратегий ор- ганизации зрительного восприятия транслируется и используется визуальной культурой с коммерческими целями. Частью этого про- цесса становится то, что «фотография, в свою очередь, резко расши- ряет, начиная с середины века, сферу своего товарного применения» [Беньямин, 2000. С. 157]. Этим достигается «утонченность в изобра- жении мертвых объектов», что кладется в основу рекламы, и прида- ется необходимый ореол «specialite» – эксклюзивной товарной мар- ке, появляющейся в это время в индустрии предметов роскоши» [Там же. С. 159].«Эксклюзивность», «элитарность», «стильность» – слова, которыми с середины позапрошлого века и поныне пестрят билбор- ды и рекламные проспекты. «Эксклюзивность» девальвировалась от неумеренного употребления, и вот уже в рекламе возводимого жило- го дома мы читаем «исключительный». Слова все же второстепенны по отношению к качественному изображению, способствующему, как выразился Беньямин, «интронизации товара»: сегодняшняя жур- нальная индустрия является плотью от плоти культуриндустрии, опора которой на клише и повторения уже знакомых потребителям сюжетов и ходов, была описана другими представителями критиче- ской теории – Адорно и Хоркхаймером. Еще в 1940-е годы ими была отчеканена формула, хорошо, как мне кажется, описывающая суть и постсоциалистического культурного потребления:
Градация жизненных стандартов находится в отношении точ- ного соответствия со степенью связанности тех или иных слоев и индивидов с системой [Адорно, Хорхаймер, 1997. С. 188].
Эстетизация охватывает такие тенденции, как театрализацию политики, повсеместную стилизацию и «брендинг», а самое главное
– рост значимости видимости субъектов и тенденций в публичном
28
Видимое и невидимое в повседневности городов
пространстве и нарастание общей зависимости от тех, кто определя- ет, кто, что и на каких условиях может быть показано. Согласимся с тем, сегодня именно эстетическое измерение происходящего выхо- дит на передний план, как если бы эстетические ценности настолько поднялись в общей иерархии ценностей, что их преследование иску- пает многочисленные жертвы. Проблема не в том, какой стиль и где продвигается, но, скорее, в том, что стиль используется – открыто и скрыто – даже в тех областях, где прежде царила голая функцио- нальность. Эстетизация облика людей, объектов повседневности, го- родского пространства и политики в качестве доминирующей тен- денции фигурирует в наши дни в самого разного рода текстах в качестве само собой разумеющегося аргумента. Эстетика – в виде ди- зайна – проникает сегодня повсюду, не будучи уже достоянием толь- ко общественной, финансовой или культурной элиты: «В некотором смысле эстетическим, убийственно эстетическим, оказывается все» [Бодрийяр, 2006. С. 106]. Продвижение приятных для наших чувств (и прежде всего зрения) субъектов, предметов и интерьеров становит- ся поистине повсеместным. Способы, какими красота и чувственность, совершенство и роскошь сегодня востребованы, весьма разнообразны, а пути, какими люди побуждаются платить за них, достаточно изо- щренны. Однако, в их основе, по мнению критиков эстетизации – универсальный механизм
низведения <…> до степени всего только объектов админист- рирования, которым заранее формируется любой из подразде- лов современной жизни вплоть до языка и восприятия [Адорно,
Хорхаймер, 1997. С. 56].
Не этим ли механизмом сегодня равно определяются и манипу- лирование электоратом, и «мерчандайзинг», когда единственный путь к нужному товару в магазине предполагает знакомство со всем ассортиментом, а запах кофе или корицы с яблоками в магазине по- буждает к импульсивным покупкам? Задача создания эстетической атмосферы стоит перед стилистами и дизайнерами, политтехнолога- ми и косметологами, осветителями и экспертами, бухгалтерами и рекламщиками, PR-специалистами и оформителями – всеми теми, кто включены в значимый для позднего капитализма процесс дела- нья из вещей чего-то большего, нежели просто полезные и осязае- мые предметы. Эстетизация наращивает как прибавочную стоимость товаров (без подобающей наружности сегодня не будет продан ни один продукт, а эпитет «дизайнерский» часто означает лишь «более дорогой»), так и их потребительную стоимость: пользование и любо- вание вещами сегодня нерасторжимы. «Стильность» и понимание того, как ее найти, подчеркнуть, продать, продвинуть, навязать, со-
29
Трубина
ставляют одно из определений того различия, которое «новые куль- турные посредники», как их называл П. Бурдье, настойчиво проводят между собой и своими клиентами. Порождать желание и стимулиро- вать новые и новые круги потребления – вот их задача. В итоге прак- тики повседневности, включая и «контркультурные», профессиона- лизуются и коммодифицируются.
Повседневность как пространство спонтанности и сопротивления: Анри Лефевр и Мишель де Серто
Французский неомарксистский философ Анри Лефевр говорит о «бюрократии контролируемого потребления», об объединении сил рынка и правительственной власти. Он исследует потенциал повсе- дневной спонтанности: способна ли она противостоять структурам угнетения и рутине обыденности? Повседневность, когда она свобод- на от рутины и близка по смыслу содержательному досугу, «предпо- лагает самобытный поиск – и неважно, умелый или неуклюжий – стиля жизни, а возможно и искусства жизни, рода счастья» [Lefebvre, 1992. Р. 58].
Лефевр cчитал повседневность главным углом зрения, под ка- ким следует рассматривать город. Он полемизировал с той традици- ей осмысления повседневности, которая сложилась в европейской философии во второй половине ХIХ – начале ХХ века. Она задана трудами С. Кьеркегора, Ф. Ницше, Г. Зиммеля, М. Шелера, М. Хайдеггера, Ж.-П. Сартра. В ее основе – дихотомия подлинности индивидуально- го cамопреодоления и неподлинности повседневного существования с оглядкой на других [Трубина, 2004а, 2004в]. Находясь под влияни- ем Хайдеггера, Лефевр все же возражает против тезиса о неподлин- ности повседневности. Повседневность – это «реальная жизнь», про- исходящая «здесь и сейчас», это место встречи человека и истории. У философии есть долг: начав с анализа повседневности, обрести интел- лектуальные орудия понимания современности и ее изменения. «Кон- кретность» повседневности и ее творческая энергия должны лечь в ос- новусоединенияинтеллектуальныхиматериальныхаспектовжизни.
Время повседневности – одновременно кумулятивно и некуму- лятивно, непрерывно и прерывно. Что же накапливается в повсе- дневности? Это прежде всего зафиксированный в языке историче- ский опыт. За счет него люди включаются в процессы труда и потребления. Они застают сложившимися языковые системы и куль- турные формы, в которых отложился господствующий социальный порядок. Язык и культура побуждают людей к усвоению овеществ- ляющего взгляда на самих себя как пассивных существ, которым лучше бы примириться с существующим – здесь Лефевр толкует об
30