Материал: iarskaiasmirnova_e_romanov_p_red_vizualnaia_antropologiia_go-1

Трубина

смысла в потоке событий – не единственная возможная цель. Го- родская жизнь сама по себе, как она протекает сегодня и завтра, тоже очень важна. Но какую стратегию «обрамления» того, что от- крывается твоему взору, выбрать, какой фокус избрать? Остано- виться ли на отдельном индивиде в его отличии от всех других или попытаться схватить само течение времени в повседневности? Мож- но ли ограничить пространство повседневности либо стоит гово- рить об особом месте, в котором ее только и можно наблюдать и проживать? Этим и другим вопросам посвящена сегодня обширная литература. В настоящей статье я попытаюсь проследить основные линии анализа повседневности, не упуская из виду тот факт, что все посвященные повседневности тексты описывают повседневность городскую.

Город как место и время повседневности

Как соотносятся теоретическое обсуждение повседневности «вообще» и городской повседневности? Немецкий феноменолог Бернхард Вальденфельс, обсуждая типы понимания повседневно- сти, о городе рассуждает вот в каком контексте. Различные формы деятельности, включенные в разные сферы жизни, подчиняются несопоставимым правилам и существуют автономно. Повседнев- ность же – это пространство для соединения разделенного и встре- чи всего и вся. В этом смысле она противостоит росту фрагмента- ции нашей жизни и уменьшает несопоставимость тех логик, которые определяют общение с близкими или чужими людьми. Повседневность представляет собой «и место обмена и сам обмен мнениями». Город и есть такое место. Он проявляет суть таким об- разом понимаемой повседневности. Он, однако, может стать, «пла- вильной печью» для обособленных ценностей и стилей жизни при двух условиях. Во-первых, если «ему удается противостоять тоталь- ной функционализации». Приходят на ум многочисленные в нашей стране города, в центре которых – «градообразующие предпри- ятия». Города, возникавшие для выполнения единственной функ- ции – беспроблемного воспроизводства промышленной рабочей силы для заводов, имеют небольшие шансы стать «местом обмена». Во-вторых, если это – большой город. Тогда город может быть «чем-то большим, нежели собранием памятников культуры, по- строек специального назначения и линий движения транспорта»

[Вальденфельс, 1991. С. 48-49].

И действительно, это жизнь больших городов положена в основу всех известных нам теоретических подходов к повседневности «во- обще». Британский географ Найджел Трифт не без иронии замечает:

18

Видимое и невидимое в повседневности городов

«Трудно представить ситуационистов 1 в Стивенэйдже, де Серто в Кaтфорде или Лефевра в Льюисхэме» [Thrift, 2000. Р. 399]. Льюис- хэм, к примеру – депрессивный лондонский жилой массив, часто именуемый «городом крэка». Ничего не говорящие нам названия призваны продемонстрировать неизбежность, с какой предметом описания городской повседневности классиками становились не про- сто большие города, часто столицы, но именно центры этих городов

– Парижа, Лондона, Нью-Йорка. Вес уже написанного об этих осо- бых пространствах таков, что, кажется, любой сиюминутный жест, а тем более взгляд исследователя из своего окна, расположенного в средоточии цивилизованного мира, приобретает в них особую значи- тельность. Это города с аурой, словно приглашающие зарыться в «чудесных складках изношенного каменного пальто», как некогда написал Беньямин о Париже. Они – сладкая, не отпускающая от себя отрава. Они ошеломляют. Многое из того, что Беньямин пишет об ауре произведений искусства, приложимо и к ним: эффект ауры со- стоит, вероятно, в соединении качества нашего переживания и собст- венно культурной среды, которая это переживание делает возмож- ным. Здесь индивид включается в особые игры пространства и времени, сам становясь местом встречи с миром, встречи мимолетно- го мгновения и вечности, мифа и рациональности, приватного и пуб- личного, экстерьера и интерьера.

Если место городской повседневности – это именно большие го- рода, то как дело обстоит с ее временем? Велик соблазн вычленить в повседневности ее сиюминутные проявления и другое, «длинное» время и прослеживать одновременное протекание разных длительно- стей или темпоральностей повседневности. Тогда возникает проблема соединения в повседневности моментов новизны, которой бомбарди- рует нас город (новые здания, моды, нравы) и более «медленного», «геологического» ее измерения. В литературе о повседневности я бы выделила, какминимум, тривариантатакогосоединения.

Это, во-первых, соединение повседневности и, так сказать, повсе- ночности. Желание и страх – невидимая эмоциональная инфра- струк-тура городов. Зигмунд Фрейд, Вальтер Беньямин, автор заме- чательной книги «Незримые города» итальянский прозаик Итало Кальвино, британский географ Стив Пайл описали парадоксальные

1 Ситуационисты (the Situationists International) – члены революционного, анти- буржуазного, анархо-марксистского политического и художественного движения, оформившегося в Европе в 1960-е годы. Город воплощал для ситуационистов кульминацию капиталистического отчуждения и «колыбель революции», то есть место, в котором могут зародиться революционные движения, нацеленные на создание альтернативного капитализмуобщественного устройства.

19

Трубина

соединения между городскими фантасмагориями и реальностями

[См.: Фрейд, 1997; Беньямин, 2000; Кальвино, 1997; Pile, 1996]. Горо-

да – переплетение ассоциаций, соединение парадоксов и двусмыс- ленностей, образов, представляющих желания и скрывающих страхи.

Во-вторых, это воспроизводство «структур повседневности». В трудах Фернана Броделя была всесторонне развита мысль о том, что пестрота новизны не должна заслонять от нас степень, в какой каждый из нас безотчетно воспроизводит целый ряд рутинных дей- ствий, уходящих во времена, когда отношения людей с местами их обитания только становились [См.: Бродель, 2007]. Бродель так же, как и Вальденфельс, считает, что повседневность (и прежде всего ве- щи, которые являются ее опорой – еда, одежда, жилище) проявляет суть общества. Но вот незадача: эти мелочи обычно ускользают от внимания. Вот почему их нужно тщательно рассмотреть, так сказать, прочитать, а затем очистить от этой корки мелочей спрятанную под ней структуру. Но чтение повседневности – задача поистине без- брежная: начав с одного, переходишь к другому, а заканчиваешь «взвешиванием» мира, то есть пониманием того огромного места, которое занимает в нем материальная жизнь. Немного облегчает де- ло то, что у материальной жизни – медленные ритмы, которые под- даются описанию на языках движения людских масс, пищи, одеж- ды, жилища, технологии, денег, городов. Обычно такого рода повествования пишутся отдельно друг от друга и остаются на пери- ферии общепринятой истории. Таким образом, повседневность проявляется через потребляемые вещи и людей, вовлеченных в практики их использования, через незначительные повторяющиеся обыденные детали.

Просеивая эту «пыль истории», ученый способен за видимым беспорядком усмотреть порядок, к обычной истории добавить исто- рию повседневности и тем самым увековечить повседневность как ос- нову материальной жизни, почти неподвижную в своей рутинности под бременем более динамичного течения экономической жизни, то есть рыночной экономики, и «реального капитализма». Незаметные, никому неизвестные жизни, страдающие от неравенства и несправед- ливости, составили (и продолжают составлять) фундамент капитали- стическойдинамики.

Бродель настаивал на нашей бессознательной вовлеченности в повседневность, структуры которой – мотивы, импульсы, стереоти- пы, способы действия – многое за нас решают. Это «длинное» вре- мя больших городов описано наиболее подробно литераторами и историками в историях больших городов, позволяя нам сравнивать с ними ритмы труда и отдыха и меру свободы нравов в своем горо- де. Питер Акройд в «Биографии Лондона» воссоздает эволюцию

20