Видимое и невидимое в повседневности городов
лондонских толп с ХVI по ХХ век, сопровождающуюся нарастанием их безличности и безразличия: «это исполинское месиво безымян- ных и неразличимых особей, это великое стечение неведомых душ воплощало как энергию города, так и его бессмысленность» [Ак- ройд, 2005. С. 455]. Он тщательно реконструирует жизнь лондон- ских детей и пьяниц, женщин разных сословий и городских ориги- налов, давая читателю возможность насладиться фактурой вроде бы исчезнувшей жизни. Однако же концентрация на нынешних лондонских улицах мужчин с сизоватыми носами и количество «фриков» убеждают в том, что, по меньшей мере, «длинное» время эксцентричности и излишеств каким-то образом в лондонской со- временности воспроизводится.
В-третьих, это «геология» собственно вещного мира повседнев- ности. При всей стремительности заполнения нашей жизни все но- выми предметами (некоторые из них способны создавать новые практики или видоизменять традиционные практики повседневно- сти [См., напр.: Гладарев, 2006], целый спектр необходимых для жизни вещей укореняет нас в истории. Неслучаен сегодняшний большой интерес к истории происхождения привычных повседневных предметов – вилки и кровати, штопора и унитаза, что отражается в выходящих на многих языках книжных сериях по истории вещей. Сформировалась и «социология вещей», взяв за основу прозрения со- циологов-классиков. Как подчеркивает Ирвинг Гофман,
Мы не можем сказать, что миры создаются здесь и сейчас, по- тому что независимо от того, говорим ли мы об игре в карты или о взаимодействии в ходе хирургической операции, речь идет об использовании некоторого традиционного реквизита, обладающего собственной историей в большом обществе [Goffman, 1967. Р. 27-28. Цит. по: Вахштайн, 2006. С. 14].
Пьем ли мы кофе [Алябьева, 2006], обретаем ли особый опыт жизни в коммунальной квартире [Утехин, 2004], отмечаем ли празд- ники [Дубин, 2004], вещный мир сообщает социальной жизни ус- тойчивость.
Но все же как можно помыслить город как место (и время) по- вседневности? Одна линия исследования городской повседневности связана с поиском сути социальности и того, как она, собственно, да- на человеческому восприятию. Если мы хотим мыслить повседнев- ность в ее связи с нашим отношением к социальному миру, то мы должны проблематизировать наше внимание к повседневности, уви- деть, так сказать, его место и характер.
Эксперты по повседневности единодушно замечают то, что наше внимание – фрагментарно и мимолетно. Во-первых, в городе слиш-
21
Трубина
ком многое происходит одновременно, и мы спасаемся от эмоцио- нальных перегрузок поверхностностью внимания. Во-вторых, повсе- дневность складывается из того, что мы и не настроены замечать. Невидимая инфраструктура городской жизни, делающая эту жизнь достаточно упорядоченной и предсказуемой, принимается нами как должное. В-третьих, наше внимание связано с переживанием го- родской жизни: с обменом мимолетными взглядами, подслушан- ными разговорами, визуальным пиром летнего города с легкостью и изобретательностью одеяний его обитателей или депрессивно- стью затянувшейся зимы. Оно также связано с опытом городской жизни и обусловленными им предрасположенностями. И действи- тельно: совершая рутинные действия и передвижения, что мы за- мечаем? На что на минуту отвлекаемся? Привлекут ли наше внима- ние выплески спонтанности, скажем, громко кричащие подростки? Остолбенеем ли мы от смелого наряда прохожей? Хмыкнем ли мы заинтригованно, увидев пожилого незнакомца с молодой спутни- цей? Вглядимся ли тайком в детали жизни обитателей благополуч- ного квартала? Настроены ли мы блюсти приличия или, скорее, удовлетворяя любопытство, «шпионить» за жизнью других? Обли- чители мы недостатков или замотанные рабочие лошади? В повсе- дневности для всех есть место, но сама эта область жизни содержит противоположные потоки интересов. Во-первых, в ней, если это публичная повседневность, ты – не один, а потому должен считать- ся с приличиями. Во-вторых, ты не можешь оставить дома самое главное свое содержание – опыт и желания, а потому они, так или иначе, прорываются и делаются явными для других. Отсюда – ос- мысление повседневности как области конфликта. Одна сторона конфликта – те силы, что принуждают, подсматривают, журят, на- поминают, регулируют, штрафуют. Другая – все мы, дорожащие свободой и самовыражением. Эту линию осмысления повседневно- сти создали Зигмунд Фрейд, Анри Лефевр, Ирвинг Гофман, Ми- шель де Серто.
Именно в повседневности проявляются следы нашего подчине- ния и нашего сопротивления социальному порядку. Но, может быть, повседневность сама и является сферой доминирования каких-то со- циальных сил? Именно так ее рассматривают феминистские и другие исследователи, для которых важнее всего – политическая задача критики повседневности как сферы угнетения. В этой работе соеди- няют усилия философы и исследователи, работающие в области cultural studies. Итальянский философ Джорджо Агамбен, исследо- вавший те пространства, которые свидетельствуют о том, что в Евро- пе наших дней права человека не выполняются, а его жизнь сведена к животной, пишет:
22
Видимое и невидимое в повседневности городов
Сегодня нам следует ожидать не только появления новых лаге- рей, но и всегда новых психиатрических регулирующих опре- делений категорий жизни в городе. Лагерь, который сегодня надежно угнездился внутри города – это новый биополитиче-
ский номос планеты [Agamben, 1998. Р. 176].
Он призывает социальных теоретиков, социологов, архитекторов пересмотреть в этом свете модели понимания и организации общест- венных мест мировых городов [Agamben, 1998. Р. 181]. Итальянский мыслитель в своей работе Homo Sacer проводит интересные парал- лели между некоторыми установлениями античного римского права и современной демократической политикой. Фигура, вынесенная в название работы, относилась к представителям некоторых социаль- ных групп, которых общество не могло интегрировать, а потому они были вытеснены из правового пространства, они просто жили, явля- ясь, как выражается Агамбен, носителями нагой жизни. При этом о них нельзя сказать, что они были вне закона: они оставались ни вне, ни «внутри» закона. Почему Агамбен считает эти тонкости римского права значимыми сегодня? Демократическая политика, утверждает он, содержит в себе обещание соединить биологическую и политиче- скую жизнь индивидов. Но это обещание она не выполняет: и сего- дня есть группы людей, которые биологически существуют, но их жизнь не имеет экономического или политического значения. К та- ким группам относятся прежде всего беженцы. Начиная с 1915 года одни европейские государства начали их вытеснять, а другие – ви- деть в них угрозу собственной целостности. Легитимировать созда- ние этих групп позволяла риторика «чрезвычайного положения», «исключительной ситуации», «особой опасности». Пространством чрезвычайного положения стал лагерь – для перемещенных лиц, концентрационный, для беженцев. Агамбен называет лагерь «мат- рицей современной политической жизни», подчеркивая, что часто он расположен гораздо ближе к пространствам повседневности, чем этого бы хотелось их обитателям.
Объявленная правительствами многих городов война против наркотиков, преступности, терроризма и бедности выражается не только в повышенных мерах безопасности в аэропортах, на стадио- нах и концертных залах, но и в кампаниях «нулевой толерантно- сти», сопровождающихся жестким обращением с проблемными группами населения – «цветной» молодежью, безработными, уличными торговцами... Нарушение дресс-кода может стать пово- дом к надеванию наручников, а «неформальное» поведение – предметом пристального внимания милиции.
Спокойствие, необходимое для повседневной жизни городского обитателя, сочетается со страхом: что, если именно тот магазин, ку-
23
Трубина
да ты ходишь за покупками, та ветка метро, которой ты пользуешь- ся, тот аквапарк, куда в кои веки выбрался, станут роковыми для тебя – из-за чьей-то небрежности или злой воли. Амбивалентность повседневности – вот характеристика, которую выдвигают на пер- вый план исследователи города. Настроенность городского обита- теля на возможность неожиданной встречи и разъедающая его тре- вога о будущем и безопасности близких, повседневность как объект неустанного регулирования и пространство для выплесков жизнен- ной энергии, сочетание в ней инерции и традиции, с одной сторо- ны, и неустанных изменений, – с другой, только некоторые прояв- ления этой амбивалентности. Рассмотрим то, каким образом развивалась теоретическая традиция понимания городской повсе- дневности как сочетающей статус-кво и его оспаривание.
Улицы как места обитания коллектива: Вальтер Беньямин
В той индустрии, что сложилась в философии и cultural studies вокруг имени и идей Вальтера Беньямина, доминирует специфиче- ский субъект модерного города – фланер [Беньямин, 2000].
Беньямин обнаружил фигуру фланера в текстах Бодлера. У по- следнего это – горожанин, любопытство и героическое отстаивание собственной самобытности которого делало его эмблемой модерно- сти. Фланерство предполагало такую форму созерцания городской жизни, в которой отстраненность и погруженность в ритмы города были нераздельны, вот почему Бодлер говорит о «страстном зрите- ле». Беньямин в первой версии своего эссе о Бодлере и городской модерности пишет, что фланер – это старик, лишний, отставший от жизни городской обитатель. Жизнь города слишком стремительна для него, он сам скоро исчезнет вместе с теми местами, что ему доро- ги: базары сменятся более организованными формами торговли, и старик сам не подозревает, что подобен, в своей неподвижности, то- вару, обтекаемому покупателями. Позднее Беньямин приходит к бо- лее знакомому нам описанию «гуляки праздного», который не спе- шит по делам, в отличие от тех, с кем его сталкивает улица. Фланера описывали и как привилегированного буржуа, царившего в публич- ных местах, и как потерянного индивида, раздавленного грузом го- родского опыта, и как прототипа детектива, знающего город, как свои пять пальцев, и просто как покупателя, с радостью осваивавшего демократичную массовую культуру девятнадцатого века. Но чаще всего фланер наделяется особой эстетической чувствительностью, для которого город – источник нескончаемого визуального удоволь- ствия. Аркады торговых рядов соединяют для него ночь и день, улицу и дом, публичное и приватное, уютное и волнующе-небезопасное.
24
Видимое и невидимое в повседневности городов
Фланер – воплощение нового типа субъекта, балансирующего ме- жду героическим утверждением собственной независимости и соблаз- ном раствориться в толпе. Причина беспрецедентной популярности этой фигуры – в скандальности ее ничегонеделанья, бесцельных про- гулок, остановок около витрин, глазения, неожиданных столкновений. Другие-то в это время демонстрируют свою продуктивность, добросо- вестно трудясь либо проводя время с семьей. «Левых» исследователей образ фланера привлекал потенциалом сопротивления преобладаю- щим моделям поведения, героизмом противостояния бюргерству и не- гативным диагнозом капитализма. Этот образ вызвал также прилив интереса исследователей к публичным пространствам, в частности, центральным улицам, гуляя по которым, люди становились объектами взглядовдругдруга.
Между тем в «Пассажах» Беньямин подробно описывает другого городского субъекта – «коллектив», который постоянно и неустанно «живет, переживает, распознает иизобретает» [Benjamin, 1999. Р. 423]. Если буржуа живет в четырех стенах собственного дома, то стены, меж которыми обитает коллектив, образованы зданиями улиц. Коллектив- ное обитание – активная практика, в ходе которой мир «интериоризи- руется», присваивается в ходе бесконечных интерпретаций так, что на окружающей среде запечатлеваются следы случайных изобретений, иногда меняющих ее социальную функцию. Беньямин остроумно иг- рает аналогиями между жилищем буржуа и обиталищем коллектива, выискивая на улицах Парижа и Берлина своеобразные эквиваленты буржуазного интерьера. Вместо картины маслом в рисовальной ком- нате – блестящая эмалированная магазинная вывеска. Вместо пись- менного стола – стены фасадов с предупреждениями «Объявления не вывешивать». Вместо библиотеки – газетные витрины. Вместо брон- зовых бюстов – почтовые ящики. Вместо спальни – скамьи в парках. Вместо балкона – терраса кафе. Вместо вестибюля – участок трамвай- ных путей, на котором рабочие вешают свои жакеты. Вместо коридора
– проходной двор. Вместо рисовальной комнаты – торговые пассажи. Дело, как мне кажется, не в попытке мыслителя подобными анало- гиями сообщить достоинство жизни тех, у кого никогда не будет «на- стоящих» рисовальной и библиотеки. Его, скорее, восхищает способ- ность парижан делать улицу интерьером в смысле ее обживания и приспособления для своих нужд. Он цитирует впечатление одного на- блюдателя середины девятнадцатого века о том, что даже на выворо- ченных для ремонта из мостовой булыжниках немедленно пристраи- ваются уличные торговцы, предлагая ножи и записные книжки, вышитыеворотничкиистарыйхлам.
Беньямин, однако, подчеркивает, что эта среда обитания коллек- тива принадлежит не только ему. Она может стать объектом ради-
25