Видимое и невидимое в повседневности городов
отчуждении и реификации [Lefebvre, 1990. С. 324]. «Длинное» время повседневности проявляется в архаических временных циклах, свя- занных с ритуалами, ритмами жизни тела, традиционными символа- ми. Связь в нем прерывности и непрерывности – в том, что, с одной стороны, оно образовано следующими друг за другом событиями, с другой стороны, в нем всегда возможны кризис, разрыв, обновление. Это значит, что от своих носителей – людей – повседневность требует не только способности к постоянной адаптации, но и способности к соприкосновению с различными историческими длительностями и пространственными образованиями. Сфера повседневной жизни ло- кальна и локализуема, настаивает Лефевр [Lefebvre, 1991. Р. 366]. На нее «давят» отношения, преобладающие в обществе «в целом» – эксплуатация, доминирование, защита и подавление. Но то, что по- вседневная жизнь пространственно воплощена, содержит в себе и за- лог освобождения. Каким образом?
Лефевр, насколько я понимаю, считает, что включенность инди- видов и групп в повседневную жизнь того или иного квартала нераз- рывна с их осведомленностью о том, как дела здесь обстояли прежде, кто чем владел, кто где жил, кто чем занимался. Это, во-первых, за- остряет их историческое сознание, во-вторых, позволяет им видеть противоречия и сформировать адекватное социальное сознание. Чем лучше они осознают происходящее, тем более вероятно, что они встанут на путь революции. Отчуждение, которым чревата повсе- дневность, может быть преодолено с помощью тех ресурсов, которые она в себе содержит. У понятия повседневности, тем самым, выдвига- ется на первый план политическое измерение: призывы к изменению жизни, считает Лефевр, – ничто без создания подходящих про- странств. Урок советского конструктивизма, считает он, – в демонст- рации взаимосвязи между новыми социальными отношениями и но- вым типом пространства [Lefebvre, 1991. С. 59]. Пространства повседневности – как раз такие пространства: они годятся для изме- нения, идет ли речь о рутинных практиках или материальных ком- понентах. Как и все городское пространство, они соединяют «близ- кий порядок» и «отдаленный порядок», то есть, с одной стороны, практики индивидов и групп, а с другой стороны, – институциальные практики [Lefebvre, 1990].
Как Лефевр объясняет необходимость изменения повседневно- сти? С его точки зрения, капитализм создает, «производит» для себя особое, «абстрактное» пространство за счет наложения ограничений на ритмы повседневности. В итоге образуется три типа пространства: 1) пространственные практики (они создают повседневность, ибо именно за их счет воспроизводятся общественные отношения), 2) ре- презентации пространства (упорядочивающие пространство виды
31
Трубина
знания, репрезентаций и дискурсов) и 3) пространства репрезентации (или репрезентационные пространства). Этой триаде пространствен- ных терминов соответствует триада модальностей постижения город- скойреальности– воспринимаемое, понимаемоеипроживаемое.
О первом типе он рассуждает так. Если ты знаешь, что такое «торговый центр», «на углу», «рынок», то ты владеешь соответст- вующей пространственной практикой ориентации среди городских улиц или шоппинга. Второй тип – карты, чертежи, модели, расчеты, используемые экспертами-профессионалами, создающими и преоб- разующими пространство. Третий тип включает эмоционально на- груженные образы, символы и смыслы, мифы и легенды (все это можно было бы назвать культурными пространствами, но Лефевр считает, что использование этого слова не только ничего не проясня- ет, но и запутывает дело). Святые и проклятые, мужские и женские, прозаические и фантасмагорические места – их объединяет укоре- ненность в истории, – и общей, и индивидуальной.
Большинство профессионалов, с грустью констатирует Лефевр, заняты репрезентациями пространства. Лишь некоторые озабочены репрезентационным пространством. И немудрено: если репрезента- ции пространства предполагают владение ремеслом и возможность продемонстрировать профессиональную компетентность, то репре- зентационное пространство «непосредственно проживается через связанные с ним образы и символы», а потому – это пространство не только
«обитателей» и «пользователей», но также и некоторых худож- ников и, возможно, тех, кто, как некоторые писатели и фило- софы, описывают (здесь и выше курсив автора. – Е.Т.), и не стремятся к большему [Lefebvre, 1991. Р. 39].
Так, он противопоставляет Ле Корбюзье, технократическая суть архитектуры которого у него не вызывала сомнений, и Фрэнка Ллой- да Райха, создавшего «коммунитарное репрезентационное простран- ство, восходящее к библейской и протестантской традиции» [Lefebvre, 1991. Р. 43]. В домах, спроектированных Райхом (вроде его собственного, расположенного в пригороде Чикаго Оак-Парк), захо- тели бы поселиться многие: столь они совершенно спланированы и оформлены. Но для последовательного марксиста, каким стремится быть Лефевр, творчество Райха отнюдь не бесспорно, в том хотя бы смысле, что дома стиля «прерия», бесспорно, составили эпоху в ар- хитектуре, но предназначались-то для элиты. А вот были ли когда-то созданы репрезентационные пространства, предназначенные для коллективного проживания? Какие «образы и символы», – спросим мы, – доводится проживать обитателям спального микрорайона? Ка-
32
Видимое и невидимое в повседневности городов
ким «художникам и философам» хочется описать «пользование» та- ким пространством? Идею «проживаемого пространства», за при- знание значимости которого страстно боролся Лефевр, трудно узнать на продуваемых ветром бетонных просторах.
Лефевр прослеживает два параллельных процесса: нарастание аб- страктности представлений о пространстве и подверстывание челове- ческих телесности и чувственности под идеологические и теоретиче- ские нужды. Города в итоге становятся равнодушными к плоти своих обитателей, атела опустошаются: технократы-планировщики, пытаясь все предусмотреть в своих расчетах, слишком часто делают тела лишь объектами контроля и регулирования. Планы архитекторов, замыслы планировщиков, амбиции властей (репрезентации пространства) и воспринимаемый мир пространственных практик, как правило, нахо- дятся в конфликте. Репрезентации побеждают гораздо чаще, так что можно говорить о своеобразной «колонизации» повседневности теми, кто сначала на бумаге воплощает свои, специфические о ней представ- ления, азатемпринимаетсязапереустройствожизни:
Поскольку единственные совершаемые улучшения – техниче- ское усовершенствование деталей (например, частота и скорость транспортировки или частично улучшенные удобства); короче говоря, поскольку единственная связь между рабочими про- странствами, пространствами свободного времени и жилыми пространствами задается инстанциями политической власти и их механизмами контроля, постольку проект «изменения жиз- ни» должен оставаться не более, чем политическим призывом, выдвигаемым или оставляемым в соответствии с нуждами мо-
мента [Lefebvre, 1991. Р. 59].
Но творческие проявления телесности («жизнь без теорий», как выражается Лефевр) могут сломать этот грустный расклад, так что тела погруженных в повседневность людей не только опосредуют взаи-модействие практик и репрезентаций, но и могут его изменить. Главный вектор этих позитивных изменений – расширение спектра желаний, которые в городах можно удовлетворить, так что их насе- ляли бы не только работники, но и не чуждые разнообразных стра- стей субъекты. Повседневная жизнь обладает праздничным потен- циалом, его только нужно высвободить.
Рассуждения Лефевра трогают своим идеализмом и огорчают допущением, что разрыв между повседневностью и властными структурами – это в конечном счете классовый разрыв. Его возмуща- ет молчание «пользователей» городского пространства, смиривших- ся с тем, что оно преобразуется в соответствии с планами и представ- лениями властвующих:
33
Трубина
Почему они позволяют манипулировать собой так, что это нано- сит ущерб их пространствам и их повседневной жизни, не отве- чая на это массовым восстанием?… Скорее всего, такое странное равнодушие достигается посредством отвлечения внимания и интересов пользователей, бросания подачек в ответ на их требо- вания и предложения или поставки суррогатов для удовлетво- рения ихжизненных потребностей [Lefebvre, 1991. Р. 51-52].
Мишель де Серто не уверен, что горожане могут проявить свою креативность лишь в массовом восстании. Его объединяет с Бенья- мином (и ситуационистами) допущение о том, что городские обита- тели могут ежедневно оспаривать рациональность капиталистиче- ского города и даже сопротивляться ей. Ему интереснее те повседневные изобретения и приспособления, которыми люди от- вечают на подавление здесь и сегодня. Пространства повседневно- сти таковы, что в них проявляется культурная логика, считает де Серто. Иногда, правда, «неясные переплетения повседневного по- ведения» препятствуют ее раскрытию. Для этого приходится занять по отношению к ним дистанцию – подняться, к примеру, на смот- ровую площадку знаменитого нью-йоркского небоскреба. До неба так близко, что небоскребы кажутся гигантскими буквами, на нем начертанными, а город раскрывается всевидящему взору как ог- ромный текст. Где-то далеко внизу желтеют бесконечные такси и можно только догадываться о том огромном множестве тел, что пишут городской текст, не читая его. «Обычные практики» города, как называет пешеходов де Серто (в том смысле, в каком мы гово- рим «врач-практик») обитают в пространствах, которые не осозна- ют, обладают их «слепым знанием», и вместе – своими телами – создают пространственные сети, или поэмы. Процессы, органи- зующие обитаемый город, совершаются вслепую, никто их не соз- дает и никто их не наблюдает. Как далеки они от «геометрических» или «географических» пространств, создаваемых, например, теоре- тическими конструкциями и от единообразной упорядоченности пересечений улиц, которая открывается взгляду с высоты. «Посто- янно взрывающаяся вселенная» [De Certeau, 1984. Р. 91] – вот как де Серто называет то, что происходит внизу, у подножия небоскре- бов. Разнообразие практик реальных людей и пестрота историй, ко- торые эти практики образуют, взрывает единообразие и ясность па- норамного традиционного представления о городе.
Де Серто противопоставляет этой абстрактной, спланированной, читаемой пространственности «другую», включающую антропологи- ческое и поэтическое освоение города. Безымянный прохожий – гос- подин повседневности, он ее проживает и создает ему присущими формами обитания в городе, не пытаясь их интерпретировать или пе-
34
Видимое и невидимое в повседневности городов
реводить на научный язык. Нечитаемость и невидимость – вот, что создает повседневность. Ошибаются те, кто считают, что повседнев- ность можно представить, составляя, к примеру, перечни вещей. Про- странственные практики обитателей города оплели весь его невиди- мой сетью. Какие-то из них можно снять на камеру, описать, заморозить во времени, но самонадеянно считать, что их можно про- читать и осмыслить. Это все равно, что считать карту тождественной территории. Затрудняет их прочтение и то, что они – не рутинное по- вторение раз и навсегда отработанных приемов, но постоянное приспо- собление к тому, что навязано, обходные маневры и уловки тех, кто «тоже тутживет» икто, какможет, сопротивляетсяпопыткам регулиро- вания. ДеСертоназываеттакиепрактики«тактиками» – «искусством слабых». Пространство, где применяются тактики, – «чужое», подчи- няющееся правилам чуждой людям власти. Так что тактики – это ма- невры «в поле зрения врага», это использование углов, скрытых от наблюдения [De Certeau, 1984. Р. 37]. Мыслитель считал, что эти сфе- ры автономного действия, объединенные в «сети антидисциплины», противостоят монотонности несвободной повседневности. Тактики используются «непризнанными создателями, поэтами своих собст- венных дел», прокладывающих свои проходы в «джунглях функцио- налистской рациональности» [Ibid]. Тактики – неформальное исполь- зование городских пространств, их присвоение через занятия, не предусмотренные создателями. Сегодня не столько тактики пешехо- дов, сколькотактики водителеймогутслужить иллюстрацией. Шоссе и дороги предусмотрены для «стратегического» перемещения из одного пункта в другой. Каким, однако, тактическим разнообразием отмечено поведение людей на дорогах: они флиртуют, выпендриваются, играют с детьми, говорят по телефону (тактики такого говорения могут быть, в свою очередь, различными), слушают музыку, смотрят фильмы... Соз- датели пространств используют «стратегии». Их пользователи – «так- тики». Те и другие могут и сочетаться в деятельности людей: первые – систематическая целенаправленная деятельность, связанная с дости- жением долговременных целей, вторые – непосредственные действия, связанныесконкретнымиикратковременнымизадачами.
Де Серто использует термин «пространственные истории», чтобы подчеркнуть взаимозависимость текстовых повествований и пространственных практик. По мере того как люди прокладывают себе путь от одной точки города к другой, они создают личные мар- шруты, насыщенные смыслом. Познакомить других с этим смыслом можно посредством письма. Личные маршруты («пространственные практики») «тайно структурируют определяющие условия социаль- ной жизни» [Ibid. P. 96]. Создатели текстов о городах, выбирая ме- тафоры, создавая противопоставления, выделяя одно и опуская
35