· Tшeboт [Monнkovб 1987:140] (нем. Wittingau) - небольшой исторический город в Чехии, основанный в 12 веке;
· Zvнkov [Monнkovб 1987:140] (нем. Klingenberg) - один из старейших замков на территории Чехии, основанный в 13 веке. Сегодня замок Звиков признан национальным памятником культуры Чехии. Чешский историк профессор Август Седлачек называл замок «королём чешских замков».
· Malљe (нем. Maltsch), Luћnice (нем. Lainsitz), Neћбrka (нем. Naser) [Monнkovб 1987:139] - реки в Чехии.
· и некоторые другие.
Видимо, вышеуказанные наименования играют большую роль в культуре Чехии, по мнению Либуше Мониковой, в частности, из-за их древней истории. В связи с этим интересно рассмотреть непоследовательное использование наименований районов Праги в романе:
· Die Sьdstadt,
· Nordstadt,
· Hostivaш (нем. Hostivar),
· Prosek (нем. Prossek) [Monнkovб 1987:152].
Как видим, первые два наименования переведены на немецкий язык, в то время как другие два оставлены без перевода и указаны в их чешском написании, что, видимо, говорит о важности этих мест для носителя чешской культуры, особенно для пражца.
Возможно, история указанных районов играет определяющую роль в выборе способа написания их названий. Район «Южный город» - это относительно новый район в Праге, большой жилой комплекс, строительство которого началось лишь в 1971 году. Чешский вариант наименования - Jiћnн Mмsto. Это название прочно вошло в лексикон пражцев, о чем говорит наличие укороченных, разговорных вариантов названия района: Jiћnak и некоторые другие. Однако автор всё же оставляет в тексте немецкий вариант написания. В то же время район Hostivaш имеет намного более долгую историю. Название этого района впервые упоминается в 1058 году: в то время Hostivar был небольшой деревней под Прагой. В будущем название было переведено на немецкий и английский языки (нем. Gдstekoch и англ. Guestcook), а деревня была присоединена к Праге в качестве одного из районов лишь в 1922 году.
Как видим, исторические корни района Hostivaш уходят вглубь веков. История этой деревни связана с историей Праги, их связи укреплялись с течением времени. В то же время история нового района «Южный город» только начинается, и автор не воспринимает его как важное для Праги в историческом и культурном смысле место культурной памяти.
Таким образом, возможно, исторические корни, история и значимость первых приведенных примеров (Литомышль, Вышеград, Нежарка и др.) являются причиной для выбора Либуше Мониковой чешского написания.
Стоит также отметить, что среди выбранных Либуше Мониковой географических наименований чаще всего в тексте романа встречаются названия старейших замков Чехии. Возможно, именно замки писательница считает наиболее яркими компонентами чешской культуры, хранителями её истории.
К первому типу относятся также те интересные случаи, когда Либуше Моникова использует в тексте чешское слово бытового характера, имеющее точный перевод в немецком языке. Это, например, использование слова «nanuk» [Monнkovб 1987:99] без перевода на немецкий язык, хотя данный предмет не является реалией и, можно сказать, интеркультурен. «Nanuk» переводится с чешского как «эскимо», однако Либуше Моникова оставляет чешский вариант этого слова. Сюда же относятся, например, слово иapka [Monнkovб 1987:347] (рус. «шапка», нем. Die Mьtze), которое автор использует с артиклем die, или же слово љodу [Monнkovб 1987:138] (рус. «(заварной) крем», нем. Die Creme). Во всех этих случаях интересно то, что Либуше Моникова использует рядом с обозначенными словами немецкие лексемы, как бы смешивает элементы разных культур: напр., mьrbe Buchteln mit Љodу («рыхлые пироги с Љodу»). При этом слова, написанные по-чешски, то есть сами иноязычные вкрапления, не являются реалиями чешской культуры, что говорит о том, что в данных случаях, скорее, имеет место желание автора раскрыть языковую личность героев, которые те или иные предметы устойчиво соотносят с родной чешской культурой.
Рассматривая представленные выше примеры, мы отметим еще одну деталь: чешские вкрапления-существительные подвергаются влиянию грамматики немецкого языка, «обрастают» артиклем и пишутся с заглавной буквы, как и все существительные. И лишь в одном случае - иapka [Monнkovб 1987:347] - автор, несмотря на использование артикля, оставляет начальную букву прописной. Если отказаться от объяснений такого наблюдения невнимательностью автора, то можно предположить, что и столь мелкая деталь играет свою роль для раскрытия языковой личности героя. Если считать, что, чем сильнее написание слова приближено к грамматической системе немецкого языка, тем менее глубока связь с чешской культурой в сознании героя, то мы можем предположить, что обозначенная нами деталь отдаляет чешское слово от немецкого текста.
Итак, к первому типу мы относим: произведения искусства чешских авторов, важные для культуры Чехии, географические и исторические наименования, значение которые во многом определяется их древней историей, а, следовательно, более глубокой связью с Чехией, и некоторые предметы быта, имеющие параллели в немецком языке, не являющиеся реалиями чешской культуры, а потом используемые авторов, прежде всего, для раскрытия языковой личности героев.
Ко второму типу мы отнесем используемые в романе имена, важные для чешского народа, такие как: Jaroslav Haљek, Leoљ Janбиek, Magdalena Rettingovб, Jan Ћiћka, Svatopluk Иech, Alois Jirбsek, Boћena Nмmcovб, Bedшich Smetana, Jan Evangelista Purkynм, Josef Slбdek, Jan Amos Komenskэ, Karel Жapek и другие. Мы относим эти случаи именно ко второму типу, так как в немецком языке, согласно его правилам, имена и фамилии передаются часто через исходную языковую систему, потому использование чешского языка, скорее всего, не является в данном случае маркированным. Однако учитывая особенности романа Л. Мониковой, возникает проблема перевода на другие языки, в первую очередь, кириллические. Хотела ли Либуше Моникова как-то выделить их имена или же это просто следование правилам немецкого языка? Сложно сказать.
Некоторые имена, использованные в романе, имеют свой переводной вариант в немецком языке: например, имя чешской мудрой правительницы из легенд - Libuљe [Monнkovб 1987:34] (нем. Libussa или Libuscha) - согласно «Чешской хронике» Козьмы Пражского, одной из трех дочерей чешского князя Крока, а после его смерти - мудрой княгини, предсказавшей строительство и величие Праги. Однако, несмотря на наличие немецкого варианта написания её имени, в романе оно фигурирует в чешском варианте. В этом случае использование чешского варианта, скорее всего, говорит o глубокой связи чешского народа с этой легендой. Либуше Моникова намеренно выбирает данный вариант написания, чтобы подчеркнуть принадлежность этого мифологического персонажа к чешской культуре.
Образ Либуше встречается во многих произведениях искусства - не только чешских, но и немецких и др.
· Clemens Brentano: «Die Grьndung Prags», драма (1812);
· Joseph Carl Bernard (1781-1850): «Libussa», романтическая опера в трех актах (1822);
· Franz Grillparzer: «Libussa», трагедия (1848);
· Bedшich Smetana: «Libusa», опера (1881);
· Miloљ Urban: «Pole a palisбda», роман (2006);
· Tereza Vanek «Die Trдume der Libussa» (рус. «Мечты Либуше»), исторический роман (2008);
· Стихотворение «Vielgeliebte Libuљe» (рус. «Любимая Либуше»), автор Gьnter Grass (2015).
Как видно из приведенных примеров, имя княгини Либуше нередко видоизменялось немецкими авторами, однако Л. Моникова отказывается от немецкого написания её имени. Пожалуй, имя Либуше - единственное из имен в романе, имеющее столь древнюю историю своего перевода на немецкий язык, но все же написанное по-чешски. Этот пример мы отнесем к первому типу чешских вкраплений.
Встречаются в романе и истинные реалии чешской культуры, написанные по-чешски:
· Laskonka [Monнkovб 1987:138] - традиционное чешское и словацкое пирожное или печенье;
· Polбrka [Monнkovб 1987:99] - сорт мороженого в Чехии;
· Deko [Monнkovб 1987:137] - принятая в Чехии мера веса, равная десяти граммам, и др.
Их употребление в речи героев усиливает колорит чешской культуры и её самобытность.
Ко второму типу использования чешских иноязычных вкраплений в романе мы также отнесем несколько отдельных примеров, которые сложно отнести к какой-то либо из представленных выше смысловых групп. Это такие иноязычные вкрапления, как:
· Названия чешских и словацких журналов, которые не переведены на другие языки, в том числе и на немецкий, хотя имеют такой потенциал:
o «Иechoslovan» [Monнkovб 1987:71];
o «Mladб fronta» [Monнkovб 1987:173];
o «Lidovб demokracie» [Monнkovб 1987:173];
o «Prбce» [Monнkovб 1987:173];
o «Veиernн Praha» [Monнkovб 1987:173];
o «Ћivot stranу» [Monнkovб 1987:173] - единственный из упомянутых чешских журналов, после названия которого автор дает немецкий перевод его названия - «Das Leben der Partei».
· Чехословацкий фильм-мюзикл «Kdyby tisнc klarinetщ» 1965 года [Monнkovб 1987:310], название которого было переведено лишь на английский язык. То есть мы не можем отнести данное художественное произведение к первому типу иноязычных вкраплений из-за отсутствия перевода на немецкий язык.
Итак, ко второму типу чешских вкраплений, то есть для непереводимых на немецких язык элементов, в романе относятся чешские имена, чешские реалии быта, а также некоторые произведения искусства и печатные издания, которые не были переведены на немецкий язык ранее и потому представлены в романе по-чешски.
На периферии чешских и русских вкраплений стоят некоторые слова русского языка, транслитерированные в немецкоязычном романе по-чешски. Это очень интересный феномен, который также требует рассмотрения и который будет проанализирован далее.
2.3 Русские вкрапления и места культурной памяти в романе
Элементы русской культуры кажутся нам в романе особенно примечательными, так как именно они имеют наибольшее число вариантов оформления, что делает их особенно интересным предметом исследования.
По выбору языка обозначения элементы русской культуры в романе можно разделить на 4 типа:
1. Оформленные по правилам немецкого языка, уже вошедшие в язык и употребляемые с артиклем по правилам немецкой грамматики (напр., mit der Nagaika [Monнkovб 1987:74] (рус. «С нагайкой») или переведенные на немецкий язык (напр., «Die toten Seelen» [Monнkovб 1987:79] (рус. «Мёртвые души»));
2. Транскрибированные по правилам немецкого языка и взятые в кавычки (напр., строка из песни: «Schiroka strana moja rodnaja» [Monнkovб 1987:306]);
3. Транскрибированные по правилам чешского языка (или с частичным использованием правил чешского языка) и взятые в кавычки (напр., «doroћka» [Monнkovб 1987:89]);
4. Русские вкрапления - на русском языке с использованием кириллицы (напр., «Чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там что бог даст» [Monнkovб 1987:74]).
Эти особенности, связанные с выбором языка вкраплений, можно расширить и другими, более формальными особенностями, такими как кавычки и курсив. Эти незначительные, казалось бы, элементы используются автором осторожно и продуманно, и потому нередко расширяют или искажают смысл слов, которые обрамляют.
Обилие способов оформления вкраплений в романе наталкивает на гипотезу о том, что способы оформления иноязычных вкраплений, реалий и цитат имеют не меньшее значение, чем сами вкрапления.
К первому типу, то есть к русским элементам культуры, названия которых вошли в немецкий язык и которые употребляются по правилам немецкой грамматики (то есть не являющиеся русскими вкраплениями), относятся многие упомянутые в романе произведения искусства русских авторов. Иногда эти произведения искусства лишь упоминаются героями романа, которые обнаруживают высокую образованность в сфере культуры не только своей родной страны, но и всего мира, иногда же становятся толчком для последующего обсуждения, выводящего на сложные философские вопросы.
Среди встречающихся русских произведений искусства можно назвать:
· Повесть «Капитанская дочка» («Die Hauptsmannstochter») А.С. Пушкина; [Monнkovб 1987:74];
· роман «Бесы» («Die Dдmonen») Ф.М.Достоевского [Monнkovб 1987:69];
· рассказ «Судьба человека» („Das Schicksal eines Menschen) М.А.Шолохова [Monнkovб 1987:263];
· поэму «Мёртвые души» («Die toten Seelen») Н.В. Гоголя 79 [Monнkovб 1987:79] и др.
Названия этих произведений даны в принятом в Германии переводе и потому являются узнаваемыми и понятными для «основных» читателей немецкоязычного романа. Автор не стремится добиться ощущения отстранения, и потому восприятие таких элементов русской культуры у немецкоязычных читателей оказывается нейтральным. Также автор не использует для передачи названия этих произведений чешский алфавит или чешский перевод, что говорит о некоторой чуждости героев по отношению к этим произведениям, их они не воспринимают как относящиеся к своей культуре. Такое оформление произведений искусства указывает на важность в романе в первую очередь смысла этих произведений, т.е. важен сам факт их упоминания, а не их специфическая оформленность.
Несмотря на это, стоит вновь отметить, что оформление названий произведений искусства всё же играет свою роль в романе, однако, в первую очередь, в соотнесении с названиями чешских произведений, так как они единственные даны автором на языке оригинала - чешском (напр., die „ Babiиka“ von B. Nмmcovб [Monнkovб 1987:132]).
К этому же типу мы отнесем имена знаменитых русских личностей, которые даны на немецком языке, т.е. с помощью латиницы: Pugatschow [Monнkovб 1987:74], „Batko“ Machno [Monнkovб 1987:76], Dostojewski [Monнkovб 1987:69] и др. Автор, используя привычное немецкое написание русских имен, не стремится каким-то образом особо указать на их принадлежность к русской культуре. Кроме того, большинство используемых Либуше Мониковой имен так или иначе знакомы немецкому образованному читателю, и потому их употребление в тексте также достаточно нейтрально.
Также к этому типу относятся упоминания героев русских сказок, русского фольклора, которые, судя по всему, прочно вошли в кругозор немецкого читателя, так как многие из них полностью освоены немецким языком:
· Schцne Wassilissa;
· Baba Jaga;
· Bogatyrs;
· Kostej der Unsterbliche [Monнkovб 1987:265].
Судя по всему, этих фольклорных героев персонажи романа также не воспринимают как «родных», несмотря на то, что многие фольклорные герои совпадают в восточнославянских и западнославянских сказках, как например, упомянутая в списке Баба Яга: «русской Бабе-Яге соответствуют польская “Babojкdza” (Jкdza), украинская Баба-Язя (Язя, Язі-баба), словенская Jaga baba (Jeћi baba)» [Сидорова 2015] и др. В чешском написании её имя будет звучать как Jeћibaba.