Материал: Hrestomatia_2_1

Приведем еще один пример, в котором то же самое мы наблюдаем при аффектах. У одной дамы воз­никают повторяющиеся время от времени приступы страха. До тех пор пока не удалось выявить ниче­го более существенного, можно было довольство­ваться предположением о наследственной дегене­рации, заболевании вазомоторов, вагуса и т. д. Или же можно было подумать — а именно это и при­ходит на ум, — что в предыстории, возможно, оты­щется какое-нибудь ужасное событие, травма, и при­писать ей вину. Но если мы рассмотрим эту индивидуальность и проследим линию ее поведения, то обнаружим нечто вроде чрезмерного стремле­ния к господству, к которому в качестве органа агрессии присоединяется страх, как только насту­пает конец зависимости от нее другого человека или если нет должного отклика, как, например, в случае, когда супруг одной такой пациентки без ее согласия захотел уйти из дома.

Наша наука предполагает строго индивидуаль­ный подход и поэтому не склонна к обобщениям. In usum Delphini⁶³, однако я хочу привести здесь следующее положение: если я понял цель душевно­го движения или жизненного плана, то тогда я дол­жен ожидать от всех отдельных актов, что они будут соответствовать цели и жизненному плану.

С небольшими ограничениями эту формулировку можно принять в широком масштабе. Она сохра­няет свое значение и в том случае, если ее пере­вернуть: правильно понятые отдельные акты в сво­ей взаимосвязи должны отобразить единый жизненный план и его конечную цель. В соответствии с этим мы формулируем утверждение, что независимо от пред­расположенности, среды и событий все психичес­кие силы целиком находятся во власти соответству­ющей идеи, и все акты выражения, чувства, мыс­ли, желания, действия, сновидения и психопато­логические феномены пронизаны единым жизненным планом. Из этой самодовлеющей целенаправленнос­ти проистекает целостность личности; так в пси­хическом органе проявляется телеология, которая может быть понята как искусная уловка и собственная конструкция индивида, как окончательная компен­сация вездесущего человеческого чувства неполноценности. Краткий комментарий, возможно, по­яснит и вместе с тем смягчит эти еретические по­ложения — важнее, чем предрасположенность, объек­тивное событие и среда, их субъективная оценка, и далее: эта оценка находится в определенном, часто, однако, необычном отношении к реалиям. В пси­хологии масс этот фундаментальный факт трудно обнаружить, поскольку «идеологическая надстройка над экономическим базисом» (Маркс и Энгельс) приводит к сглаживанию индивидуальных разли­чий. Но из оценки отдельного явления, причиной которой чаще всего является устойчивое расположение духа в смысле чувства неполноценности, в со­ответствии с бессознательной техникой нашего мыс­лительного аппарата возникает фиктивная цель — упомянутая окончательная компенсация — и жизненный план как попытка ее добиться⁶⁴.

Ранее я говорил о «понимании» человека. По­чти столько же, сколько некоторые теоретики «по­нимающей психологии» или психологии личности, которые всегда умолкают, стоит их только попро­сить показать нам, что они, собственно говоря, поняли. Опасность недостаточно разъяснить эту сторону наших исследований, результаты индивидуальной психо­логии, весьма велика. Ведь нужно будет выразить живое движение словами, образами, придется пре­небречь различиями, чтобы прийти к единым фор­мулам, и совершить ошибку, которую настрого зап­рещено допускать в практике, — подходить с тес­ными шаблонами к индивидуальной душевной жизни, как это пытается делать школа Фрейда.

Начав с этого предварительного замечания, я хочу представить в дальнейшем наиболее важные резуль­таты нашего изучения душевной жизни. Следует подчеркнуть, что обсуждаемая здесь динамика ду­шевной жизни равным образом обнаруживается и у здоровых, и у больных. То, что отличает невро­тика от здорового человека, заключается в более силь­ной «защитной тенденции» больного, которой он оснащает свой жизненный план. Что же касается «целевой установки» и соответствующего ей жиз­ненного плана, то здесь нет никаких принципиальных различий, кроме одного, но крайне важного фак­та, состоящего в том, что «конкретная» цель невротика всегда находится на бесполезной стороне жизни.

Следовательно, я могу говорить об общей для всех людей цели. При ближайшем рассмотрении оказы­вается, что нам очень легко понять разного рода душевные побуждения, признав в качестве самой общей их предпосылки то, что они имеют перед собой цель достижения превосходства. Многое из этого провоз­гласили великие мыслители, кое-что каждый знает по собственному опыту, большая же часть скрыва­ется в таинственном мраке и проявляется отчетливо только в экстазе или в бреду. Будь то художник, желающий быть первым в своем деле, или домаш­ний тиран, молится ли он своему богу или унижает других, считает ли он свое страдание самым боль­шим, перед которым все должны преклоняться, стре­мится ли он к недостижимым идеалам или разрушает прежних богов, старые рамки и нормы⁶⁵, на каждом участке его пути им руководит страстное стремле­ние к превосходству, мысль о своем богоподобии, вера в свою особую волшебную силу. В любви он хочет ощущать свою власть над партнером, при выборе про­фессии это прорывается в преувеличенных ожида­ниях и опасениях; даже в самоубийстве, испытывая жажду мести, он видит победу над всеми препятстви­ями. Чтобы овладеть вещью или человеком, он мо­жет идти напролом, добиваясь своего властолюби­во, гордо, упрямо, жестоко и отважно; или же, на­ученный опытом, он предпочтет добиться своего околь­ными путями, через послушание, покорность, кро­тость и скромность. Черты характера тоже не суще­ствуют сами по себе, они всегда соответствуют ин­дивидуальному жизненному плану, представляя его наиболее важные средства борьбы.

Нередко цель всеобщего превосходства выглядит весьма причудливо, как бы не от мира сего. Если рассматривать ее саму по себе, мы должны отне­сти ее к «фикциям», или «воображениям». Файхингер {«Философия «как если бы», 2-е изд., 1913) справедливо говорит о них, что их значение со­стоит в том, что, сами по себе бессмысленные, они тем не менее играют большую роль в пове­дении. Это настолько верно для наших случаев, что мы имеем право сказать: эта абсолютно про­тиворечащая действительности фиктивная цель превосходства стала основным условием нашей жизни. Она придает нам твердость и уверенность, формирует наши действия и поведение и руководит ими, заставляя наш ум заглядывать вперед и совер­шенствоваться. Однако же есть и теневая сторо­на — она легко привносит в нашу жизнь враждеб­ную, воинственную тенденцию, лишает нас непос­редственности ощущений и постоянно стремит­ся отдалить нас от реальности, настойчиво под­талкивая совершать над ней насилие. Тот, кто по­нимает эту цель богоподобия как реальную и личную, воспринимает ее буквально, вскоре будет вынужден в качестве компромисса избегать настоящую жизнь, искать жизнь рядом с жизнью, в лучшем случае в искусстве, но чаще всего в пиетизме, в невро­зе или в преступлении.

Я не могу позволить себе вдаваться здесь в ча­стности. Отчетливый признак этой недосягаемой для человека цели обнаруживается, пожалуй, у всех людей. Иногда она бросается в глаза в манерах человека, иногда она выдает себя лишь в требо­ваниях и ожиданиях. Иной раз ее след отыскива­ется в смутных воспоминаниях, фантазиях или сновидениях. Для того чтобы действительно ее выявить, не нужно никогда об этом спрашивать. Однако физическая или духовная установка отчетливо свидетельствует об ее происхождении от стремления к власти и содержит в себе идеал какого-либо совершенства и безгрешности. В близких к неврозу случаях всегда будет обращать на себя внимание стремление сравнивать себя с окружающими и даже с умершими и героями прошлого.

Правильность этого положения можно легко проверить. Если человек носит в себе идеал пре­восходства, что особенно характерно для невротиков, то тогда он часто совершает действия, направленные на подчинение, принижение и дискре­дитацию других. Такие черты характера, как нетер­пимость, несговорчивость, зависть, злорадство, самомнение, хвастливость, подозрительность, жад­ность, — короче говоря, все диспозиции, соответству­ющие состоянию борьбы, должны проявляться в значительно более высокой степени, чем это требует, например, инстинкт самосохранения и повелевает чув­ство общности.

Наряду с этим, иногда одновременно, иногда сменяя друг друга, вслед за рвением и самоуверенностью, с которыми человек стремится к конечной цели, появляются черты честолюбия, соперничества, отваги, желание помогать, одаривать и руководить. Пси­хологическое исследование должно быть здесь пре­дельно объективным, чтобы моральная оценка не заслонила собой перспективу. Нужно также добавить, что разные по уровню черты характера, как правило, вызывают у нас симпатию или презрение. И наконец, черты враждебности, особенно у невротиков, часто настолько завуалированы, что обладатель этих качеств справедливо удивляется и негодует, когда ему на них указывают. Напри­мер, старший из двоих детей оказался в весьма не­приятной ситуации, когда попытался узурпировать власть в семье, проявив упрямство и своенравие. Младший же ребенок делал это умнее, вел себя как образец послушания и преуспел в этом настолько, что стал кумиром семьи, все желания которого исполнялись. Когда же в нем пробудилось чес­толюбие и наступило неизбежное разочарование, готовность к послушанию разрушилась, возникли болезненные навязчивые явления, сводившие на нет, несмотря на все усилия родителей заставить ребенка быть послушным, любое их распоря­жение. То есть послушание было устранено сменившими его навязчивыми мыслями. Очевидно что обходной путь вывел в итоге младшего ребенка на ту же линию поведения, что и старшего.

Вся сила личного стремления к власти и пре­восходству заранее приобретает у ребенка соот­ветствующую форму и содержание, тогда как мыш­ление может поверхностно воспринять из этого лишь столько, сколько ему позволяет бессмерт­ное, реальное, заложенное в физиологии чувство общности. Из последнего происходят нежность, забота о ближнем, дружба, любовь; стремление к власти проявляется завуалированно и пытается ут­вердиться на путях чувства общности тайным и хитрым способом.

Здесь я должен подтвердить один давно изве­стный всем знатокам души принцип. Любую об­ращающую на себя внимание повадку человека можно проследить до ее истоков в детстве. В детстве формируются и закладываются манеры поведе­ния человека в будущем, несущие на себе печать окружения. Принципиальные изменения проис­ходят лишь вследствие высокой степени самосоз­нания или на стадии невроза благодаря индиви­дуально-психологическому подходу врача, когда пациент начинает понимать ошибочность свое­го стиля жизни.

На другом примере, который тоже встречает­ся довольно часто, я хочу остановиться на целе­вой установке невротика более детально. Один весьма одаренный мужчина, добившийся благодаря хо­рошим манерам и любезному обращению благо­склонности достойной девушки, помышляет о помолвке. Вместе с тем в соответствии со своим идеалом воспитания он предъявляет к девушке большие претензии, требуя от нее огромных жертв. Какое-то время она сносит его беспредельные тре­бования, пока наконец не прекращает дальней­шие испытания, разорвав отношения. И тут мужчина буквально на глазах превращается в развалину от непрекращающихся нервных приступов. Индиви­дуально-психологический анализ данного случая показал, что цель превосходства у этого пациен­та, проявившаяся во властолюбивых притязани­ях к невесте, давно уже требовала недопущения брака, и что он, сам того не ведая, должен был довести дело до разрыва, поскольку не считал себя готовым к открытой борьбе, какой ему представлялся брак. Также и эта неуверенность в себе происте­кает из самого раннего детства, когда он, будучи единственным сыном, вел замкнутую от внешнего мира жизнь со своей рано овдовевшей матерью. Из того времени, отмеченного постоянной домашней борьбой, он вынес неизгладимое впечатление, в котором никогда себе открыто не признавался: он недостаточно мужественен, ему никогда не спра­виться с женщиной. Эта психическая установка сопоставима с постоянным чувством неполноцен­ности, и, пожалуй, ее можно понять так, словно она определенным образом вторгается в судьбу че­ловека и заставляет его поддерживать своей престиж иным способом, а не выполнением реаль­ных требований на полезной стороне жизни.

Вряд ли можно не видеть, что пациент добился того, что было целью его тайной подготовки к без­брачию и к чему подталкивали его страх перед парт­нером, сцены борьбы с женщиной и тревожное отношение к ней. Равно как и то, что он относил­ся к своей невесте, как к матери, которую он тоже хотел подавить. Это продиктованное стремлением к победе отношение было неправильно истолковано фрейдовской школой как инцестуозная влюбленность в мать. В действительности же детское чувство неполноценности пациента, подкрепленное болез­ненным отношением к своей матери, понуждает его еще раз в своей жизни, опираясь на сильнейшую защитную тенденцию, довести дело до борьбы с женщиной. То, что мы обычно понимаем под лю­бовью, в данном случае является не развитым чув­ством общности, а всего лишь ее видимостью, ее карикатурой, средством достижения цели. Последняя же означает — добиться триумфа над подходящим существом женского пола. Отсюда постоянные ис­пытания и претензии, отсюда также и с уверенно­стью ожидаемый разрыв отношений. Разрыв не «слу­чился», он по всем правилам искусства был инс­ценирован, а его «аранжировка» осуществилась с помощью старых испытанных средств, в которых мужчина наупражнялся на своей матери. Теперь по­ражение в браке исключено, поскольку брак им пре­дотвращен. В этой установке бросается в глаза гипертрофирование «личного» по отношению к «целесообразности», к естественности. Объяснение это­го заключается в боязливом честолюбии. Существу­ют две формы честолюбия, из которых вторая сменяет первую, как только в результате поражения чело­век утрачивает свое мужество. Честолюбие первой формы как бы стоит позади человека и гонит его вперед. Вторая форма честолюбия находится перед человеком и оттесняет его назад: «Если ты пере­ступишь Halys, разрушишь великое государство». Че­столюбием второй формы прежде всего обладают невротики, а первая форма проявляется у них скорее лишь в виде следов, при определенных условиях или внешне. В этом случае они тоже, пожалуй, гово­рят: «Да, раньше я был честолюбив». Однако они по-прежнему такие же, только из-за аранжировки своего недуга, своего расстройства, своей безуча­стности преградили себе путь вперед. На вопрос: «Где же ты был, когда делили мир?» — они всегда отвечают: «Я был болен». Таким образом, вместо того чтобы заниматься внешним миром, они занимаются собой. Впоследствии Юнг и Фрейд ошибочно истолковали этот важнейший невротический процесс как врожденные (?) типы характера, один как «интроверсию», другой как «нарциссизм».

Если, таким образом, вряд ли остается что-ни­будь загадочное в поведении этого человека, если в его властолюбивой установке мы отчетливо ви­дим выдающую себя за любовь агрессию, то менее понятный нервный срыв пациента нуждается в некотором пояснении. Тем самым мы вступаем непосредственно на территорию психологии неврозов. Вновь, как и в детстве, пациент потерпел круше­ние о женщину. Во всех подобных случаях невро­тику хочется укрепить свою уверенность и укрыться на как можно большем расстоянии от опасности. Наш пациент нуждается в срыве, чтобы лелеять в себе причиняющее боль воспоминание, чтобы по­ставить вопрос о вине и решить его не в пользу женщины, чтобы впоследствии подходить к делу с еще большей осмотрительностью! Сегодня этому мужчине тридцать лет. Допустим, что лет десять-двадцать он будет носиться со своим горем и еще столько же будет оплакивать свой потерянный идеал. Тем самым он, пожалуй, навсегда застраховал себя от каких бы то ни было любовных отношений и таким образом от какого-либо нового поражения.

Он аранжирует нервный срыв опять же с помощью старых, испытанных средств из своего опыта, по­добно тому, как, будучи ребенком, он отметал от себя, например, еду, сон, работу и играл роль уми­рающего. Теперь чаша весов с виной возлюбленной опускается, а сам он возвышается над женщиной по воспитанности и характеру, он достиг того, к чему стремился: он выше, он лучше, его же парт­нерша «плохая, как и все остальные девушки». Они не ровня ему, мужчине. Тем самым он исполнил долг, который ощущал еще ребенком, он показал, не подвергая испытанию свои силы, что стоит выше, чем весь женский пол.

Мы понимаем, что его нервная реакция не мо­жет оказаться слишком острой. Он обязан жить на земле как живой укор женщине⁶⁶.

Если бы он знал о своих тайных планах, то все его деяния были бы проявлением враждебности и злого умысла, поэтому поставленная цель, его возвыше­ние над женщиной, была бы в принципе недости­жима. Ведь он увидел бы себя таким, каким его видим мы, он увидел бы, как манипулирует с чашами ве­сов и как все подводит к заранее намеченной цели. То, что с ним происходит, не было бы больше «судьбой», не говоря уже о том, что для него это оказалось плюсом. Его цель, его жизненный план, его жизненная ложь требуют этого плюса! Поэтому и «получается», что этот жизненный план остается в бессознательном, тем самым можно думать о судьбе, за которую не отве­чаешь, а не о долго готовившемся пути, проклады­ваемом с помощью различных ухищрений и уловок, за который несешь ответственность.

Здесь я должен оставить в стороне подробное изображение этой «дистанции», которую невротик устанавливает между собой и религией — в данном случае браком. То, как он это делает, также сле­дует ограничить описанием «аранжировки невро­за». Надо только указать, что эта дистанция отчетливо проявляется в «боязливой установке» пациента, в его принципах, в его мировоззрении и в его жиз­ненной лжи. Наиболее действенным для ее прояв­ления всегда оказываются невроз и психоз. Необы­чайно велика также склонность к проистекающим из этих же источников перверзиям и к разного рода импотенции. Сделка и примирение человека с жизнью проявляется тогда в использовании сослагательно­го наклонения: «Ах, было бы это иначе!..»

Значение вопросов воспитания, которым наша школа придает самый большой вес (см. «Лечение и воспитание», 3-е изд., 1929), строго вытекает из этого.

Из плана данной работы следует, что наше иссле­дование, как и в случае лечения, идет по обратному пути, сначала рассматривает цель превосходства, а потом разъясняет состояние борьбы человека⁶⁷, особенно у невротика, и только теперь пытается понять источ­ники этого важного душевного механизма. Одну из основ этой психической динамики мы уже раскры­ли, она заключается в исходной виртуозной склон­ности психического аппарата обеспечивать приспо­собление и утверждение в реальности с помощью уловки, фиктивной идеи и целевой установки. Я должен попы­таться вкратце осветить, каким образом цель богоподобия преобразует отношение индивида к своему окружению в воинствующее и как в борьбе человек стремится приблизиться к цели по линии прямой агрессии или по направляющей линии предосторожности. Если проследить за ходом развития этой агрессии в глубь детства, то всегда наталкиваешься на служащий ее причиной фундаментальный факт: на протяжении всего своего развития ребенку присуще чувство неполноценности по отношению к родителям, братьям, сестрам и к окружающим. Из-за физической незрелости ре­бенка, из-за его неуверенности в себе и несамосто­ятельности, вследствие его потребности опираться на более сильного и из-за часто болезненно пережива­емого подчиненного положения среди других у него развивается чувство ущербности, которое проявля­ется во всей его жизни. Это чувство неполноценно­сти вызывает постоянную тревогу ребенка, жажду деятельности, поиск ролей, желание сравнить свои силы с другими, предусмотрительность, стремление к физическому и психическому совершенствованию. От этого чувства неполноценности зависит вся воспи­тательная способность ребенка. Таким образом, бу­дущее становится для него той областью, которая должна принести ему компенсацию. Состояние борьбы так­же отражается в его чувстве неполноценности, и ком­пенсацией для него является только то, что надолго упраздняет его жалкое нынешнее положение и воз­вышает его над всеми другими. Таким образом у ребенка возникают целевая установка и фиктивная цель пре­восходства, где его нищета превращается в богатство, подчинение — в господство, страдание — в радость и удовольствие, незнание — во всезнание, неумение — в мастерство. Эта цель устанавливается тем выше и удерживается тем принципиальнее, чем сильнее и дли­тельнее ребенок испытывает неуверенность в себе и чем больше он страдает от физической или умерен­ной умственной слабости, чем сильнее он ощущает, что его оттесняют, в жизни на задний план. Тот, кому захочется раскрыть эту цель, должен понаблюдать за ребенком во время игры, за его занятиями в свобод­ное время или за его фантазиями о будущем выборе профессии. Постоянные изменения в этих проявле­ниях — это лишь внешняя видимость, в каждой но­вой цели он предвосхищает свой триумф. Необходимо указать еще на один из вариантов такого построения планов, часто обнаруживающийся у менее агрессив­ных детей, у девочек и у часто болеющих — они на­учаются использовать свою слабость и тем самым заставляют подчиняться себе других. Они и в даль­нейшем будут постоянно пытаться это делать, пока их жизненный план и их жизненная ложь не будут полностью раскрыты.

Особый аспект открывается внимательному на­блюдателю, когда характер этой компенсаторной динамики выдает неполноценность половой роли и стремление к сверхмужским целям. В нашей ориентированной на мужчину культуре от девочки, равно как и от мальчика, требуются, пожалуй, совершенно особые усилия и уловки. Бесспорно, среди них имеется много полезных. Сохранить их, но при этом раскрыть и обез­вредить бесчисленные ошибочные и приводящие к болезни руководящие линии поведения является нашей сегодняшней задачей, выходящей далеко за рамки врачебного искусства. В результате ее разделения наша общественная жизнь, детское и общественное воспитание могут ожидать появления ценнейших ростков. Ведь целью этого жизненного воззрения являются: усиление чувства реальности, ответственность и замена скрытой враждебности взаимной доброжелательностью, чего, однако, можно добиться лишь через сознательное развитие чувства общности и сознательное разрушение стрем­ления к власти.

Тот, кто изучает властолюбивые фантазии ребен­ка, найдет их мастерское изображение в романе До­стоевского «Подросток». У одного моего пациента они проявились особенно ярко. В его мыслях и сновидениях всегда повторялось одно и то же желание — пусть другие умрут, чтобы он имел простор для жизни, пусть другим будет плохо, чтобы он получил лучшие возможнос­ти. Эта манера поведения напоминает безрассудность и бесчувственность многих людей, взваливающих все свои беды на то, что слишком уж много людей живет на свете, — побуждения, которые, несомненно, во всех отношениях сделали мысль о мировой войне более приемлемой. Чувство уверенности в таких фикци­ях переносится сюда из других сфер, в данном случае из фундаментальных фактов капиталистического производства, при котором действительно чем хуже одному, тем лучше другому. «Я хочу стать могильщи­ком, — сказал мне один четырехлетний мальчик, — я хочу быть тем, кто закапывает других».