Пониманию черты как явления восприятия противостоит по­нимание черты как переменной.

§ 3. Черты как переменные

Как только исследование личности приобретает научный ха­рактер, сразу же появляется потребность в том, чтобы заменить субъективное восприятие объективными данными. В результате черта начинает определяться посредством реакции или поступков, наблюдаемых в определенных ситуациях. В вопросниках перечисляются ситуации, в которых должна проявиться эта черта.

В вопроснике Нигневитского, о котором сообщает Бренгельман (1960), мы находим, например, следующие утверждения, соответствующие черте, называемой ригидностью:

Вы никогда не позволяете Вашим друзьям беспокоить Вас во время работы.

Перед тем как отправиться в путешествие. Вы всегда заранее составляете план и точный маршрут, отклонения от которого всегда для Вас болезненны.

Вы всегда предпочитаете знакомые и безопасные ситуации новым и не­изведанным возможностям.

Вас всегда чрезвычайно раздражает, если непрошеные посетители про­никают в Вашу частную жизнь.

В других случаях можно оценить степень выраженности ка­кой-нибудь черты (пунктуальности, например, или стремления к порядку) с помощью оценочных шкал, в которых определен­ным степеням выраженности черты соответствуют конкретные поступки. В случае пунктуальности на одном полюсе шкалы находится педантичность или чрезмерная скрупулезность, а на другом — небрежность или бесцеремонность.

В этих примерах, число которых можно при желании умно­жить, выделяются два факта: 1) понимание черты в первичном и субъективном смысле этого слова и стремление отыскать посредством интуиции или собственного опыта такие поступки, с помощью которых можно было бы проиллюстрировать ее; 2) для того чтобы не приписывать черте слишком специфиче­ское значение, обычно подбираются различные ее проявления.

Такая методика приводит к тому, что подлежащая определе­нию черта превращается в переменную личности (или свойст­во), которая проявляется в той или иной степени в некоторых поступках или детерминирует их.

Измерить переменную — это значит не только констатировать ее присутствие, но и определить ее количественно. В случае переменных поведения, которые нас в данном случае интересуют, обычно прибегают к следующим двум способам: либо в вопросниках количество ответов, указывающих на присутст­вие соответствующего качества, рассматривается как показатель его интенсивности, либо степень выраженности переменной оп­ределяется непосредственно с помощью шкалы оценок. Однако ,эти два метода искажают весьма характерным образом ту черту, для выявления степени проявления которой они созданы. В вопроснике число значимых ответов указывает, скорее, на количество случаев, в которых проявилась искомая черта у ин­дивида, чем на ее «интенсивность». Систематическое изучение того, согласуются ли между собой результаты измерения чер­ты, полученные с помощью этих двух методов, не проводилось, однако из практики известно, что человек может быть очень смелым (или ригидным) в одних ситуациях и совсем несме­лым — в других. Мы еще будем говорить ниже об этой весьма противоречивой проблеме генерализованности черт: здесь же достаточно сказать, что с помощью вопросников можно непосредственно измерить только вероятность проявления черты, что совершенно необязательно связано с ее «интенсивностью».

Измерение по шкале оценок влечет за собой другую транс­формацию черты. Часто оказывается очень трудным определить на вербальном уровне различные степени таких черт, как храб­рость, робость, мягкость и т. д. В этом случае мы также имеем дело с вероятностью проявления черты или же с указанием раз­личных поступков или ситуаций, характерных для каждой ее степени, не имея, однако, никаких доказательств того, что они обусловливаются одной и той же переменной.

Учитывая все сказанное, не приходится удивляться, что очень часто «измеренная» черта мало соответствует черте, полученной на основании глобальной оценки. Можно считать все это результатом субъективности и, стало быть, недостоверности оце­нок, но, очевидно, более правильным было бы сделать вывод, что переменная и черта являются просто различными реальностями. Черта — это воспринятый гештальт, а переменная — это измеримый аспект поведения. Исследователь, учитывающий это различие, может избавить себя от излишней ра­боты.

Специальным методом, позволяющим объективно выявлять фундаментальные переменные личности, является факторный анализ, речь о котором пойдет в следующем разделе. Чтобы отличить эти переменные от других, выявляемых с помощью иных методов анализа, их принято называть факторами. По Кэттелу, как мы позднее увидим, факторы — это «глубинные черты», лежащие в основе «поверхностных черт». Таким обра­зом, мы снова приходим к различению понятий «первичная чер­та» и «переменная».

§ 4. Черта как генерализованная реакция

Под влиянием бихевиоризма в Соединенных Штатах появи­лось много сторонников третьей концепции черты. Утверждение Уотсона, в котором выразилась его уверенность в том, что из одного и того же ребенка можно сделать как преступника, так и гения, высказанное им в его фундаментальном изложении тео­рии бихевиоризма, приобрело большую известность. Это утвер­ждение предполагает отрицание детерминирующих черт лично­сти с самого начала ее становления. Если бихевиорист и гово­рит о черте, то только как об ответе, наблюдаемом в несколь­ких ситуациях и имеющем некоторые общие элементы, то есть в смысле генерализованной реакции. Если же в результате по­вторных .подкреплений определенный ответ распространяется на различные ситуации, то можно говорить о черте. Газри (1944), сформулировавший теорию личности с позиции ассоциативного научения, приводит в качестве примера профессиональную дея­тельность, где человек очень часто оказывается в аналогичных ситуациях, требующих реакции с его стороны.

Согласно этой теории, вероятность того, что ответ станет генерализованным, не слишком велика и, стало быть, не может существовать слишком много генерализованных черт. Действи­тельно, получившая широкую известность важная серия иссле­дований Хартшорна и Мея (1928—1930) как будто бы подтвер­ждает это мнение. Целью экспериментов, в которых участвовало несколько сот детей, было изучение таких черт, как честность, склонность к оказанию помощи, склонность к сотрудничеству, упорство и самоконтроль. Детям предлагались небольшие зада­ния, в ходе выполнения которых можно было наблюдать эти черты. Так, например, детям предоставлялась возможность жульничать, давать неточные сведения о том, что они делали, клянчить небольшие суммы денег и т.д. — предполагалось, что на основании всех этих поступков можно судить о честности детей. Корреляция между отдельными поступками, относящи­мися к одной и той же генерализованной черте, была настолько мала (например, 0,13 между воровством и ложью с целью скрыть жульничество), что авторы не без основания пришли к выводу, что все эти черты вообще не существуют.

Дискуссия, разгоревшаяся в результате экспериментов в за­щиту и против существования генерализованных черт, является исключительно следствием различного понимания термина «чер­та». Хартшорн и Мей показали отсутствие генерализованных реакций в данной области. Однако отрицать на основании это­го существование генерализованных черт совсем другого поряд­ка, таких, например, как переменные темперамента, можно лишь при наличии дополнительных доказательств.

Литература

Allport G.W. Personality, a psychological interpretation, New Yourk, Henry Hill & Co., 1937, 1949.

Allport G.W., Odbert H.S. Trait-Names: a psycho-lexical study, Psychol. Manogr., 1936, 47, № 211.

Brengelmann J.C. Extreme response set, drive level, and abnormality in questionnaire regidity. J. ment. Sci., 1960, 106, 171-186.

Guthrie E.R. Personality in terms of associative learning. — In: Hunt J. McV. (Ed.). Personality and the behavior disorders, 2 vol. New York, The Roland Press Company, 1944, vol. 1, 49-86.

Le Senne R. Traite de caracterologie. Paris, P.U.F., 1945

Meili R. Das Problem der Validation der Methoden der Personlichkeitsuntersuchung. Z. diagn. Psychol. Pers. forschung, 1958, 6, 283-303.

Mounier E. Traite du caractere. Paris, Ed. du Seuil, 1947.

Murphy G. A biosocial approach to personality. New York, Harper, 1947.

Paulhan Fr. Les caracteres. Paris. Alcan. 1894.

Фрейд з. Раз­де­ле­ние пси­хи­че­ской лич­но­сти.*

Ува­жае­мые да­мы и гос­по­да! Я знаю, что в сво­их взаи­мо­от­но­ше­ни­ях с ли­ца­ми или ве­ща­ми вы са­ми оп­ре­де­ляе­те, что яв­ля­ет­ся ис­ход­ным пунк­том. Так бы­ло и с пси­хо­ана­ли­зом: для раз­ви­тия, ко­то­рое он по­лу­чил, для от­кли­ка, ко­то­рый он на­шел, бы­ло не­без­раз­лич­но, что на­чал он с ра­бо­ты над сим­пто­мом, са­мым чу­ж­дым для Я эле­мен­том, ко­то­рый име­ет­ся в ду­ше. Сим­птом про­ис­хо­дит от вы­тес­нен­но­го, яв­ля­ясь од­но­вре­мен­но его пред­ста­ви­те­лем пе­ред Я, но вы­тес­нен­ное для Я — это чу­жая стра­на, внут­рен­няя за­гра­ни­ца, так же как ре­аль­ность — раз­ре­ши­те та­кое не­обыч­ное вы­ра­же­ние — за­гра­ни­ца внеш­няя. От сим­пто­ма путь ле­жал к бес­соз­на­тель­но­му, к жиз­ни вле­че­ний, к сек­су­аль­но­сти, и это бы­ло вре­мя, ко­гда про­тив пси­хо­ана­ли­за вы­дви­га­лись глу­бо­ко­мыс­лен­ные воз­ра­же­ния, что че­ло­век — су­ще­ст­во не толь­ко сек­су­аль­ное, он зна­ком и с бо­лее бла­го­род­ны­ми и бо­лее вы­со­ки­ми по­ры­ва­ми. Мож­но бы­ло бы до­ба­вить, что, вдох­нов­лен­ный соз­на­ни­ем этих вы­со­ких по­ры­вов, он не­ред­ко по­зво­ля­ет се­бе не­су­раз­ные мыс­ли и иг­но­ри­ро­ва­ние фак­тов.

Вам луч­ше знать, что с са­мо­го на­ча­ла у нас счи­та­лось: че­ло­век стра­да­ет от кон­флик­та ме­ж­ду тре­бо­ва­ния­ми жиз­ни вле­че­ний и со­про­тив­ле­ни­ем, ко­то­рое под­ни­ма­ет­ся в нем про­тив них, и мы ни на миг не за­бы­ва­ли об этой со­про­тив­ляю­щей­ся, от­кло­няю­щей, вы­тес­няю­щей ин­стан­ции, ко­то­рая, как мы по­ла­га­ли, об­ла­да­ет свои­ми осо­бы­ми си­ла­ми, стрем­ле­ния­ми Я, и ко­то­рая сов­па­да­ет с Я по­пу­ляр­ной пси­хо­ло­гии. Толь­ко ведь при всех труд­ных ус­пе­хах на­уч­ной ра­бо­ты и пси­хо­ана­ли­зу не под си­лу бы­ло од­но­вре­мен­но изу­чать все об­лас­ти и вы­ска­зы­вать су­ж­де­ние сра­зу по всем про­бле­мам. На­ко­нец, де­ло дош­ло до то­го, что мы смог­ли на­пра­вить свое вни­ма­ние с вы­тес­нен­но­го на вы­тес­няю­щее и вста­ли пе­ред этим Я, ка­зав­шим­ся та­ким са­мо со­бой ра­зу­мею­щим­ся, в твер­дой уве­рен­но­сти и здесь встре­тить ве­щи, к ко­то­рым мы мог­ли быть не под­го­тов­ле­ны; од­на­ко бы­ло не­лег­ко най­ти пер­вый под­ход. Вот об этом-то я и хо­чу с ва­ми се­го­дня по­бе­се­до­вать!

Пред­по­ла­гаю, од­на­ко, что это мое из­ло­же­ние пси­хо­ло­гии Я по­дей­ст­ву­ет на вас ина­че, чем вве­де­ние в пси­хи­че­скую пре­ис­под­нюю, ко­то­рое ему пред­ше­ст­во­ва­ло. По­че­му это так, с точ­но­стью ска­зать не мо­гу. Как ка­за­лось мне сна­ча­ла, вы по­ду­мае­те, что ра­нее я со­об­щал вам фак­ты, пусть да­же не­при­выч­ные и свое­об­раз­ные, то­гда как те­перь вы ус­лы­ши­те пре­иму­ще­ст­вен­но мне­ния, т. е. умо­зри­тель­ные рас­су­ж­де­ния. Но это не так; по­лу­чше все взве­сив, я дол­жен ска­зать, что удель­ный вес мыс­ли­тель­ной об­ра­бот­ки фак­ти­че­ско­го ма­те­риа­ла в па­шей пси­хо­ло­гии Я не­на­мно­го боль­ше, чем в пси­хо­ло­гии нев­ро­зов. Дру­гие обос­но­ва­ния сво­его пред­по­ло­же­ния я то­же вы­ну­ж­ден был от­бро­сить; те­перь я счи­таю, что ка­ким-то об­ра­зом это кро­ет­ся в ха­рак­те­ре са­мо­го ма­те­риа­ла и в не­при­выч­но­сти на­ше­го об­ра­ще­ния с ним. Все же я не удив­люсь, ес­ли в сво­ем су­ж­де­нии вы про­яви­те еще боль­ше сдер­жан­но­сти и ос­то­рож­но­сти, чем до сих пор.

Си­туа­ция, в ко­то­рой мы на­хо­дим­ся в на­ча­ле на­ше­го ис­сле­до­ва­ния, са­ма долж­на ука­зать нам путь. Мы хо­тим сде­лать пред­ме­том это­го ис­сле­до­ва­ния Я, на­ше наи­соб­ст­вен­ней­шее Я. Но воз­мож­но ли это? Ведь Я яв­ля­ет­ся са­мым под­лин­ным субъ­ек­том, как же оно мо­жет стать объ­ек­том? И все-та­ки, не­со­мнен­но, это воз­мож­но. Я мо­жет взять се­бя в ка­че­ст­ве объ­ек­та, об­ра­щать­ся с со­бой, как с про­чи­ми объ­ек­та­ми, на­блю­дать се­бя, кри­ти­ко­вать и бог зна­ет что еще с са­мим со­бой де­лать. При этом од­на часть Я про­ти­во­пос­тав­ля­ет се­бя ос­таль­но­му Я. Итак, Я рас­чле­ни­мо, оно рас­чле­ня­ет­ся в не­ко­то­рых сво­их функ­ци­ях, по край­ней ме­ре, на вре­мя. Час­ти мо­гут за­тем сно­ва объ­е­ди­нить­ся. Са­мо по се­бе это не но­во, воз­мож­но, не­при­выч­ный взгляд на об­ще­из­ве­ст­ные ве­щи. С дру­гой сто­ро­ны, нам зна­ко­ма точ­ка зре­ния, что па­то­ло­гия свои­ми пре­уве­ли­че­ния­ми и ог­руб­ле­ния­ми мо­жет об­ра­тить на­ше вни­ма­ние на нор­маль­ные от­но­ше­ния, ко­то­рые без это­го ус­кольз­ну­ли бы от нас. Там, где она об­на­ру­жи­ва­ет слом и срыв, в нор­маль­ном со­стоя­нии мо­жет иметь ме­сто рас­чле­не­ние. Ес­ли мы бро­сим кри­сталл на зем­лю, он ра­зо­бьет­ся, но не про­из­воль­но, а рас­па­дет­ся по на­прав­ле­ни­ям сво­их тре­щин на кус­ки, гра­ни ко­то­рых, хо­тя и не­ви­ди­мо, все-та­ки пре­до­пре­де­ле­ны струк­ту­рой кри­стал­ла. Та­ки­ми рас­трес­кав­ши­ми­ся и рас­ко­лов­ши­ми­ся струк­ту­ра­ми яв­ля­ют­ся ду­шев­но­боль­ные. И мы не мо­жем им от­ка­зать в чем-то вро­де поч­ти­тель­но­го стра­ха, ко­то­рый ис­пы­ты­ва­ли древ­ние на­ро­ды пе­ред су­ма­сшед­ши­ми. Они от­вер­ну­лись от внеш­ней ре­аль­но­сти, но имен­но по­это­му они боль­ше зна­ют о внут­рен­ней, пси­хи­че­ской ре­аль­но­сти и мо­гут нам кое-что вы­дать, что бы­ло бы нам ина­че не­дос­туп­но. Об од­ной груп­пе та­ких боль­ных мы го­во­рим, что они стра­да­ют бре­дом на­блю­де­ния (Beobachtungwahn). Они жа­лу­ют­ся нам, что по­сто­ян­но и вплоть до са­мых ин­тим­ных от­прав­ле­ний на­хо­дят­ся под уд­ру­чаю­щим на­блю­де­ни­ем не­из­вест­ных сил, ве­ро­ят­но все-та­ки лиц, и в гал­лю­ци­на­ци­ях слы­шат, как эти ли­ца объ­яв­ля­ют о ре­зуль­та­тах сво­их на­блю­де­ний: «Сей­час он хо­чет ска­зать это, вот он оде­ва­ет­ся, что­бы вый­ти, и т. д.» Это на­блю­де­ние — еще не то же са­мое, что пре­сле­до­ва­ние, но близ­ко к не­му, оно пред­по­ла­га­ет, что боль­но­му не до­ве­ря­ют, ждут, как бы за­стать его за за­прет­ны­ми дей­ст­вия­ми, за ко­то­рые его долж­ны на­ка­зать. Что бы­ло бы, ес­ли бы эти су­ма­сшед­шие бы­ли пра­вы, ес­ли бы у нас у всех бы­ла та­кая на­блю­даю­щая и уг­ро­жаю­щая на­ка­за­ни­ем ин­стан­ция в Я, ко­то­рая у них лишь рез­ко от­де­ле­на от Я и по ошиб­ке сме­ще­на во внеш­нюю ре­аль­ность?