Материал: Chetvernin_com_law-1

ся, что человек сам формирует действительность, воплощая в ней социальные ориентиры, установленные посредством априорных категорий индивидуального сознания. Человеку приписывается способность поведения, ориентированного на те ценности, которые он априорно признает значимыми в исторической ситуации, при условии, что он обладает достаточной мерой свободы: реализация «культурных ценностей» определяется наличием у человека возможности свободного решения 59. Эта свобода и составляет основное требование неокантиански истолкованного естественного права, т. е. регулятивной идеи, или «философии естественного права», доказывающей невозможность отношения к человеку лишь как к средству или объекту и требующей соблюдения свободы индивида и государством, и согражданами.

Требование свободы, которое кладется в основу понятия права, воплощающего в себе естественноправовую идею, само по себе оставляет это понятие формальным. Современные интерпретаторы неокантианства подчеркивают, что «правовой принцип», постулирующий внешнюю свободу, ограниченную всеобщим законом (в кантовском смысле), не связывает ограничение свободы с заранее установленными содержательными ценностными ориентирами; из «правового принципа» нельзя вывести систему содержательных норм, действительных в любых исторических условиях, и философскоправовое мышление должно ограничиваться положениями формального характера, которые могут быть преобразованы в правовые установления лишь в пре-

Они полагают также, что неокантианское понятие права не имеет ничего общего с теми правовыми принципами, которых придерживается традиционная метафизика права, ибо «подлинная философия права пребывает в вечном поиске формального „правового принципа"», постоянно выдвигает конкретные требования к действую-

65

Возникает вопрос: не предполагает ли такое понятие права его социально-историческую обусловленность и не нарушается ли тем самым дуализм бытия и должного? Однако такой вопрос для неокантианцев неприемлем. Для них все содержательные правовые положения считаются производными не от самих исторических условий, а от человеческого разума, создающего в тех или иных условиях трансцендентальные мыслительные конструкции правовых норм, институтов и т. д. «Правовой принцип» как принцип формального должного рассматривается как обоснованный в самом себе и априорно необходимый с точки зрения трансцендентальной необходимости свободы, а содержательные правовые положения — как выведенные из формального принципа, опосредованного через мыслительные формы социально-исторического бытия человека.

Последнее определяет сущность неокантианской субъективно-идеалистической трактовки исторического развития права. В изменяющейся исторической обстановке, утверждают неокантианцы, человеческий разум познает трансцендентальные категории должного, причем процесс познания считается бесконечным, как и постижение истины. История права объявляется исторической реализацией достижений разума в познании трансцендентального должного. Это должное дается посредством индивидуального сознания, посредством философии как формы мышления, которое конструирует и воплощает в социальной действительности правовые институты, государство, закон, брак, собственность и т. д. Даже развитие юриспруденции, т. е. науки, исследующей действующее право, ставится в зависимость не от реальных правовых явлений, а от новых достижений философии права в постижении трансцендентального правового должного 62.

В итоге неокантианский дуализм бытия и естественноправового должного приводит к утверждению о приоритете правового мышления, осуществляемого в категориях трансцендентального должного. Все созданное человечеством в политико-правовой сфере в процессе объективного исторического развития общества объявляется результатом вечного стремления разума к недостижимому идеальному должному, наивысшим вопло-

62 Zacher E. Der Begriff der Natur und das Naturrecht. В., 1973. S. 110, 127.

66

щением которого на сегодняшний день считаются буржуазное государство, частная собственность и основанное на ней буржуазное законодательство, церковь и другие институции буржуазного общества, вся капиталистическая система как «свободный мир», в котором одном возможно «свободное» существование человека. Неокантианство в теории естественного права продолжает служить изощренной апологетизации капитализма, оценивая состояние любой в той или иной мере либеральной правовой системы как момент бесконечного прогресса буржуазного права, прогресса, которому известны и временные отступления вроде «тоталитарных систем». Неокантианские представления об относительной истинности юридических решений, справедливых лишь в конкретном социально-историческом контексте, смыкаются с релятивизмом, хотя неокантианцы утверждают, что «крайне несправедливые решения» однозначно демонстрируют свое несоответствие понятию права, общеправовому принципу.

Неокантианская трактовка характерна и для современных интерпретаций категории природы вещей. Активное использование этой категории неокантианцами, прежде всего известным немецким ученым Г. Радбрухом, во многом объясняется их стремлением отойти от релятивизма, преобладавшего в неокантианской философии права довоенного периода. Обращение к природе вещей — это своего рода преодоление крайностей правового неокантианства в общих рамках неокантианства 63. Природа вещей здесь трактуется как юридическая мыслительная форма. Так, согласно Г. Радбруху, ее содержание определяют не сами «вещи» как «материал, формирующий право», а их «природа», или сущность, которая субъективно фиксируется законодателем или судьей. Аналогично тому как содержание формального естественного права наполняется «культурными ценностями», по Г. Радбруху, субъект наполняет содержанием мыслительную форму природы вещей как идеальные типы институтов и правоотношений 84.

В том же русле субъективистского формализма разрабатывали категорию природы вещей современные

63 См.: Туманов В. А. Указ. соч. С. 352.

64О заимствовании Г. Радбрухом у М. Вебера понятия «идеальный тип» см.: Гринберг Л. Г., Новиков А. И. Указ. соч. С. 78—79.

67

последователи Г. Радбруха 65. В этой связи уместно напомнить, что и «вещно-логические структуры», например, согласно Г. Штратенверту, мыслятся как значимые в той мере, в которой субъект, принимающий юридическое решение, признает их ценность, а в неокантианской терминологии — относит их к ценностям.

Аналогично австриец X. Шамбек, пытаясь раскрыть закономерности естественных и социальных процессов, разграничивает законы природы, которые воздействуют на социальные процессы «с неизбежностью», и воздействующее «с позиций должного» право. Поэтому, хотя природа вещей и объясняется X. Шамбеком как объективные закономерности, претендующие на их отражение в праве, все же решающим для него остается разграничение бытия и должного: природа вещей имеет значение для юридических решений лишь в тех пределах,

в которых и поскольку законодатель или судья учитывает ее 66.

Конечно, существует различие между пониманием природы вещей Радбрухом и такими авторами, как Штратенверт, Шамбек и другие. Последние прямо указывают на существование объективных предпосылок права, вытекающих из порядка бытия, но противопоставляют этому порядок должного, фактическую свободу законодателя в выборе содержания права, подчеркивают, что законодатель определяет не только то,

щей как чисто субъективно-идеалистическому построению.

Нам представляется, что важным в соотношении названных интерпретаций природы вещей является не их различие, а общее стремление затушевывать реальное отражение в праве объективных закономерностей социальной действительности и преувеличить субъектив- но-волюнтаристский аспект принятия юридических решений. Этой цели служит здесь противопоставление бытия и должного. Между тем даже буржуазные уче-

65Dreier R. Zum Begriff der «Natur der Sache»., В., 1965. S. 85 ff.

66Schambeck H. Der Begriff der Natur der Sache // OZoR. 1960. H. 3/4. S. 456, 462.

68

ные отмечают, что природа вещей как юридическая конструкция имеет смысл лишь с точки зрения признания взаимосвязи бытия и должного, а потому неокантианская трактовка природы вещей непригодна 67.

Для западногерманской философии права в наши дни типична субъективистская интерпретация обращения к природе вещей как юридической аргументации с позиции «само собой разумеющегося». По мнению X. Гаррна, ориентация на такое понимание природы вещей имеет особое значение для аргументации в процессе правоприменения, поскольку право в своем нормативном содержании особым образом выражено через позицию «само собой разумеющегося». Ибо само формирование правовых норм в значительной мере представляет собой «реакцию на разочарование в ожидании поведения с точки зрения само собой разумеющегося». Кроме того, право охватывает в первую очередь те нормы, соблюдение которых считается безусловной предпосылкой сохранения социального порядка, а то, что рассматривается в качестве безусловного, одновременно несет в себе связь с тем, что воспринимается в качестве «само собой разумеющегося». Поэтому содержание правовых норм доступно толкованию посредством «само собой разумеющегося восприятия смысла»68.

Ориентацию на «само собой разумеющееся» в принятии правовых решений X. Гаррн оценивает как генеральную черту юридической аргументации, состоящую в том, что слишком сложные юридические детали и принципиальные вопросы по возможности вначале оставляются открытыми и отыскивается такая основа решения, которая независимо от того, как будут решены вопросы, может считаться «само собой разумеющейся». Более того, предпосылкой всякой юридической аргументации является стремление к истинности правовых решений. Притязания же решений на истинность связаны с определенными социальными ожиданиями, которые могут совпадать только в том случае, если они выдвигаются с позиции «само собой разумеющегося»,

67Lerner D. Die Verbindung von Sein und Sollen als Grundproblem der normativen Kraft der «Natur der Sache» // ARSP. 1964. H. 3. S. 405—417.

68Garrn H. Die «Natur der Sache» als Grundlage der juristischen Argumentation // ARSP. 1982. H. 1. S. 66.

69