Продолжим. «С самого начала освоения славянами северно-великорусского и южновелико-русского ареалов они существенным образом отличаются по домостроительству (Раппопорт, 1975: Древняя Русь, 1985. С. 136-153). Поселения волынцевской, роменской, борщевской и родственной им культуры верхней Оки и Рязанского Поочья, занимающие будущие южнорусские земли, характеризуются полуземляночными постройками. Напротив, как показывают раскопки Изборска, Пскова. Ладоги, Новгородского (Рюрикова) городища и других селений, на северно-русской территории начиная с V-VII вв. доминировали наземные срубные избы, чаще с несколько приподнятыми дощатыми полами, отапливаемые каменками, реже глиняными печами. Эта дифференциация домостроительства особенно отчетливо проявляется и в памятниках X-XI вв. (рис. 2). <…> Не подлежит сомнению, что в основе северно-великорусской избы, описываемой этнографами, лежит северное древнерусское жилище: южнорусская же хата является наследницей древнерусской полуземлянки» [5, с. 18].
И, наконец, зафиксируем, что «начало становления северно-великорусской диалекто-этнографической общности восходит к среднеевропейской (венедской) группе, расселившейся в северных областях Восточно-Европейской равнины в период великого переселения народов. Эта же группа славян, судя по всему, участвовала и в генезисе северных белорусов» [там же, стр. 20, 23].
Теперь перейдем к мерянской культуре. (Изложенные ниже необозначенные данные/цитаты - из работы В.В. Седова «Славяне» [3, стр. 388-395].)
Одна из «среднеевропейских» волн великого переселения народов достигла междуречья Волги и Оки. Об этом прежде всего говорят «вещевые находки провинциально-римских типов». (См. рис. 71 «Археологические культуры римского времени в лесной зоне Восточной Европы и памятники среднеевропейских переселенцев периода переселения народов».)
Появление в Верхневолжье и Москворечье «среднеевропейских» переселенцев «полностью нарушило жизнь» местного населения - балтов в западной его части и поволжских финнов - в восточной. Уже в V-VI вв. в данном регионе прекращают функционировать позднедьяковские поселения, затем приходит в упадок и завершает развитие (VI-VII вв.) сама культура. При этом «детально проследить ход этногенетических процессов» в регионе во второй половине I тыс. пока не удается.
Однако в более восточных землях, в междуречье Волги и Клязьмы, после работ А.Е. Леонтьева этническая ситуация третьей четверти I тыс. начинает проясняться. Исследователь выделил новую культуру, между которой и местными дьяковскими древностями не обнаружил прямой преемственности, что и свидетельствовало о появлении нового населения. Действительно, «прежние небольшие поселения, приуроченные к пойменным лугам, в основной массе забрасываются. Получают распространение поселения более крупных размеров, которые тяготели уже к участкам с наиболее плодородными почвами. Ведущую роль в экономике населения теперь стало играть земледелие. Более того, материалы археологии дают основание говорить о развитии пашенного земледелия… Существенно увеличивается при этом численность населения». Леонтьев предполагает, что пришельцами была финноязычная меря, и поэтому называет новую культуру мерянской. Тем не менее вопрос происхождения пришлого населения остается в работе А.Е. Леонтьева [1996] открытым.
Автор «лишь мимоходом» «высказывает мысль о возможном переселении пришельцев из региона рязанско-окских могильников. Однако подтвердить эту догадку какими-либо фактическими данными исследователь даже не пытался. Между тем сопоставительный анализ особенностей культуры рязанско-окских могильников и древностей второй половины I тыс. н.э. Волго-Клязьминского междуречья достаточно определённо демонстрирует невозможность генезиса последних из рязанско-окских [Седов В.В., 1966, стр. 86-104; 1987, стр. 93-97]. Совершенно различны и погребальная обрядность, и комплексы женских украшений, и керамические материалы». [Противоположное (в определенной степени) мнение было высказано Н.А. Макаровым (2008) только после смерти мэтра…]
Поэтому вопрос сложения мерянской культуры в Волго-Клязьминском междуречье, по (справедливому) мнению В.В. Седова, необходимо решать только с учетом распространения «среднеевропейскими» переселенцами предметов провинциально-римских типов, причем сама рассматриваемая «культура в некоторой степени родственна культурам тушемлинской и псковских длинных курганов, сформировавшимся в то же время». А так как в археологических материалах никаких следов иных миграций не обнаружено, то становление мерянской культуры могло произойти только в результате взаимодействия «среднеевропейских» переселенцев с финноязычными аборигенами.
Среди керамические материалов мерянской культуры «довольно много горшкообразных сосудов с максимальным расширением в верхней половине, несколько напоминающих синхронную славянскую керамику других регионов. Но нередки и приземистые «кубовастые» сосуды, которые исследователи обычно связывают с местным финским этносом». И эта «разнохарактерность керамики и вещевых коллекций указывает на некоторую неоднородность этнического состава населения культуры второй половины I тыс. н.э. На присутствие финского этнического компонента…»
Однако В.В. Седов совершенно справедливо утверждает, что «основными создателями мерянской культуры все же были не местные финны, а среднеевропейские переселенцы». Утверждение базируется на следующих аргументах.
«Только в этом случае могла сложиться новая поселенческая структура, которая оставалась неизменной и в древнерусское время».
Возобладал «земледельческий облик экономики».
«Тип расселения, сформировавшийся в третьей четверти I тыс. н.э., оставался в этом регионе неизменным позднее, в том числе в период Древнерусского государства».
«Каких-либо трансформаций в эволюции культуры, быта и экономики при перерастании мерянской культуры в древнерусскую здесь не наблюдается. Достаточно очевидно, что основы так называемой мерянской культуры и быта были заложены во второй половине I тыс. н.э. населением, пришедшим из Средней Европы».
При всем при этом важно отметить, что «славянский этнический компонент» доминировал в составе «среднеевропейских» переселенцев, о чем ясно свидетельствует распространение в местах их расселения «браслетообразных височных колец с сомкнутыми или заходящими концами (рис. 80 и 83)». Эти «идентичные тушемлинским» кольца в V-VI вв. появляются в регионе, охватывающем Верхнюю Волгу, Москворечье, Волго-Клязьминское междуречье и Ярославское Поволжье».
Браслетообразные височные кольца с сомкнутыми или заходящими (т.е. «незавязанными» [24, с. 150] или «незамкнутыми» [там же, стр. 154, 157, 239]) концами стали одним из важнейших этнографических признаков племенного сообщества Ростово-Суздальской земли, где они беспрерывно бытовали до XIII в.
Здесь надо обратить внимание на некоторые обстоятельства. «Рассматриваемая группировка славян, следами расселения которой являются браслетообразные сомкнутые височные кольца, первоначально не знала курганной обрядности, поэтому обнаружение ее погребальных древностей затруднительно. Прослеживаемые по курганам X-XIII вв. миграции в Волго-Окское междуречье словен новгородских с северо-запада и кривичей из Верхнего Поднепровья были вторичными волнами славянских перемещений, принесшими сюда курганный обряд погребения. Они в той или иной степени только пополнили население Ростово-Суздальской земли [на что также необходимо обратить внимание]. Грунтовые могильники X-XIII вв., функционировавшие в ареале браслетообразных сомкнутых височных колец параллельно с курганными, нужно полагать, являются реликтовыми некрополями славян первой волны расселения в землях Северо-Восточной Руси. Таковы Федовский бескурганный могильник с большим числом находок браслетообразных сомкнутых колец, могильники в с. Великое в Ярославском районе, Купанский на берегу Плещеева озера, у д. Кресты на Мологе и ряд менее известных» [15, стр. 227-228].
Относительно рассматриваемых височных колец с сомкнутыми или заходящими концами примечателен вопрос, задаваемый В.В. Седовым, и весьма показателен ответ, найденный у Ю.В. Кухаренко: «Возникает вопрос: где… находился регион более раннего распространения таких колец? <…> Видимо, нужно полагать, что обычай ношения браслетообразных височных колец получил относительно широкое распространение среди характеризуемой праславянской группировки уже в новых местах проживания. Фрагментарные находки бронзовых проволочных колец большого диаметра, которые могли бы послужить основой для браслетообразных височных украшений рассматриваемого здесь типа, обнаружены в отдельных памятниках III-IV вв. бассейна Вислы» [там же, с. 229] [ссылка: Кухаренко Ю.В., 1961, с. 20, рис. 53А].
И еще. «Археологические работы в Ростове показали, что основателями его были славяне. С середины X в. культура и быт города носят явно славянский облик. Название города кажется прозрачно славянским. Селение, предшествующее городу, характеризуется древностями, типичными для культуры последних веков I тыс. н.э. этого региона» [24, с. 158].
Что касается лингвистических аргументов, то к ним относятся результаты соответствующих изысканий по акцентологии и диалектологии. Так, благодаря исследованиям по акцентологии было установлено, что восточно-великорусские говоры Волго-Окского междуречья образуют особую четвертую группу. «Диалекты этой группы ввиду сугубой архаичности их акцентной системы не могут быть объяснены как результат вторичного развития какой-либо из известных акцентологических систем… этнос носителей этого диалекта представляет, по-видимому, наиболее ранний восточный колонизационный поток славян» [ссылка: Дыбо В.А., Замятина Г.И., Николаев С.Л., 1990, стр. 157-158; Булатова Р.В., Дыбо В.А., Николаев С.Л., 1988, стр. 31-65]. Вопросы же диалектного членения славян Восточно-Европейской равнины разрабатывались советскими языковедами-славистами Б.М. Ляпуновым и Ф.П. Филиным [1940, с. 86; 1972, стр. 58-60]. Учеными было высказано предположение, что Ростово-Суздальскую землю заселяло особое славянское «племя» (его название не дошло до нас), от диалекта которого ведут свое начало владимиро-суздальские говоры.
Таким образом, «результаты, полученные на археологических материалах, о раннем освоении славянами междуречья Волги и Клязьмы подкрепляются лингвистическими данными. При этом нельзя не обратить внимания и на то, что распространение браслетообразных височных колец с сомкнутыми и заходящими концами в XI-XIII вв. в значительной степени соответствует и региону говоров четвертой акцентологической группы и владимирско-поволжской группе северно-великорусского наречия».
Продолжим. По-моему, славянизации рассматриваемого региона прежде всего способствовала сравнительная малочисленность и дисперсность местного финского населения. Среди известных отечественных археологов, которые обращали внимание на низкую плотность «финно-угорских» аборигенов, можно назвать, например, А.А. Спицына [упоминавшего также об их восточном оттоке (1903, с. 166)] и П.Н. Третьякова [1970, стр. 111-137]. Разумеется, пишет об этом и В.В. Седов: «Освоение славянами междуречья Волги и Клязьмы в настоящее время следует дифференцировать на два основных этапа. Первая волна славянского проникновения в эти земли, отраженная находками браслетообразных сомкнутых височных колец, датируется VI-VII вв. По-видимому, местное финноязычное население было здесь весьма немногочисленным, и славяне вскоре стали господствующим этносом» [15, с. 371]. И далее: «Ядром этого племени стало междуречье Волги и Клязьмы - будущая Ростово-Суздальская земля. Славянское население здесь было довольно многочисленным. Финноязычное племя меря частично растворилось в славянской среде, отчасти было вытеснено на окраины славянского расселения» [там же, с. 382], главным образом в Костромское Поволжье [Седов В.В., 2002, с. 158].
Сказанное подтверждается и результатами недавних (2017) генетических исследований. Имеется в виду работа - научная статья - группы специалистов во главе (ведущий автор) с видным генетиком профессором Е.В. Балановской «Сохранился ли след дославянского населения в генофонде русских Ярославской области? Свидетельства Y-хромосомы» [Чухряева М.И. и др. Генетика. Том 53, № 3. 2017, стр. 378-389;]. Итак, было установлено: «Анализ суммарной выборки (N = 132) позволяет создать общий генетический портрет русского населения Ярославской области. Он представлен (таблица [с. 382]) тремя наиболее частыми гаплогруппами: R-M198 (xM458) (34%); R-M458 (24%); N-M178 (11%), включая два субварианта этой гаплогруппы - N3a3-CTS10760 и N3a4-Z1936. Еще десять гаплогрупп встречены с частотой менее 10%: I-M253 (8%); R-L23 (7%); I-P37 (5%); E-M35 (2%); E-M78 (2%); J-P58 (2%); G-M406 (1%); I-M170 (xM253, M223, P37) (1%); J-M172 (1%); J-M92 (1%). <…> Такой спектр гаплогрупп типичен для русского [мужского] населения средней полосы России…» [с. 381]. Здесь важно отметить, что «финно-угорский пласт в генофонде русских Ярославской области [весьма и весьма] невелик» [с. 386]. А т.к. «у большинства финно-угорских народов наиболее частой… является гаплогруппа N-M178» [с. 379], то можно сделать конкретный вывод: лишь 11,3% (см. таблицу) русских мужчин Ярославской области являются прямыми потомками финнов. Мало того, из этого процента надо вычесть как минимум прямых потомков карельских мигрантов XVII века [там же], а может быть, и потомков «прибалтийских финнов -» вепсов [стр. 378-379] (вовлеченных в ранний миграционный поток новгородских славян/ильменских словен [15, с. 372]), которые, возможно, уже представляли из себя в X-XI вв. «славянизированную весь» [Седов В.В., 2002, с. 159].
Поэтому, обращаясь к читателям, советую хотя бы проявлять скепсис при зачастую закамуфлированных сообщениях из разного ранга российских (не украинских!) источников о якобы «финно-угорском» происхождении русского населения во всяком случае рассматриваемого региона.
А теперь перейдем к заключительной «антропологической» части настоящей статьи и работы в целом. При рассмотрении темы будем в основном пользоваться данными (особенно таблицами) из работ (монографий) известных ученых-антропологов, а именно: В.П. Алексеева «Происхождение народов Восточной Европы» (укороченное название) (1969) [25]; Т.И. Алексеевой «Этногенез восточных славян» (укороченное название) (1973) [26]; Р.Я. Денисовой «Антропология древних балтов» (укороченное название) (1975) [27].
В свое время В.П. Алексеев обратил внимание на одно, «на первый взгляд», довольно странное обстоятельство: «Казалось бы, следовало ожидать, что несколько плосколицый и плосконосый морфологический вариант, который мы связываем в основном с финским населением, должен был сохраниться и в составе русского народа, коль скоро он выделяется в антропологическом составе словен, кривичей и вятичей. Между тем этого нет… Для объяснения этого на первый взгляд парадоксального факта можно… говорить о сравнительно поздних славянских переселениях, так сказать, о дополнительных миграциях уже, по-видимому, в первые века II тысячелетия, которые могли значительно увеличить контингент славянского населения и повести к растворению в нем местных финских этнических элементов, роль которых в конце I тысячелетия была еще довольно значительна» [25, стр. 203-204]. Ему вторит супруга Т.И. Алексеева: «Черты финно-угорского субстрата прослеживаются в антропологическом облике русского народа, но удельный вес их в современном населении меньше, нежели в средние века [«в средневековье основу населения Волго-Окского треугольника составляли ославяненные финно-угорские племена» (26, с. 199)]. Это объясняется расселением славян с западных и северо-западных территорий, по-видимому, в эпоху позднего средневековья» [там же, с. 273]. И по прошествии времени: «В эпоху позднего средневековья дисперсность антропологических черт значительно ослабляется. В это время наблюдается явная европеизация славянского населения центральных областей Восточной Европы. По-видимому, это объясняется приливом славянского населения из более западных областей» [2002, с. 313].