О прародине славян и о северновеликорусах
Филиппов Владимир Васильевич, Москва
Вопросом о происхождении и прародине славян задавался еще летописец Нестор более девятисот лет назад. Однако четкого ответа на этот вопрос, несмотря на непрекращающиеся споры, нет до сих пор. Из существующих ныне нескольких гипотез славянской прародины следует выделить, пожалуй, только две: висло-одерскую и среднеднепровскую.
Относительно последней весьма примечательно следующее обстоятельство. Так, начальник отдела археологии эпохи великого переселения народов и раннего средневековья ИА РАН А.М. Обломский, хотя и с оговоркой о «своей точке зрения», отличающейся от «ленинградской школы» [надо полагать, самой «патриотической»], все же признает «один общий [этнический] компонент» «поморско-подклешевой [читай: славянской] культуры Средней и Северной Польши», который «лежит в основе всех трех вариантов зарубинецкой культуры» [Обломский А.М., интервью, эфир 27 апреля 2019 г.]. Признает этот компонент и сотрудник того же отдела И.О. Гавритухин [интервью, эфир 31 марта 2019]. Уточню, что именно с зарубинецкой культуры сторонники днепровской гипотезы начинают выстраивать цепочки славянских культур…
Сразу хотелось бы обратить внимание читателей на то, что настоящую статью можно и нужно рассматривать как продолжение и окончание моей работы «Северобалканская прародина индоевропейцев» («СПИ»), которая находится в открытом доступе. Весьма рекомендую ознакомиться с ней, после чего станет понятно (помимо всего прочего, разумеется), почему автор отдает бесспорный приоритет висло-одерской гипотезе/теории, о которой и пойдет далее речь в статье.
В нашей стране наиболее известным сторонником этой гипотезы был и останется В.В. Седов, выдающийся ученый-археолог, славист с мировым именем. Согласно его концепции этногенеза славян, «становление славянского этноса происходило [именно] в Висло-Одерском регионе» [2002, с. 6].
В вопросе предыстории славян нам помогут разобраться труды «славянского подвижника», как справедливо назвал Валентина Васильевича М.И. Жих из международного научного журнала «Исторический формат». Прежде всего следует сказать о таких известных монографиях ученого, как «Происхождение и ранняя история славян» (1979) [1], «Славяне в древности» (1994) [2] и итоговой «Славяне» (укороченное название) (2002) [3]; а также о двух небольших по объему концептуальных работах/научных статьях В.В. Седова - «Этногенез ранних славян» (2003) [4] и «Предыстория северновеликорусов» (сокращенное название) (2005; посмертная) [5].
В вышеназванной статье «СПИ» среди прочего говорится и о связанной с работами известного немецкого лингвиста Г. Краэ [H. Krahe, 1954, 1957, 1962, 1964] древнеевропейской гидронимии и соответственно древнеевропейской этноязыковой общности, или просто древнеевропейцах. В.В. Седов, вслед за чешским археологом Я. Бемом [J. Bohm, 1941] и немецким археологом В. Киммигом [W. Kimmig, 1965, 220-283], отождествляет древнеевропейскую языковую общность с племенами культуры полей погребальных урн [1, стр. 44-46; 2, стр.101-102; 3, стр. 47-48]. Впрочем, к этому еще вернемся.
«Никак не связывая свои выводы с построениями Г. Краэ о древнеевропейской общности» [2, с. 101], выдающийся советский и российский лингвист О.Н. Трубачев в монографии «Ремесленная терминология в славянских языках» (1966) [6] и в работе «Этногенез и культура древнейших славян» (интерес в данном случае представляют некоторые дополнения по славяно-кельтским связям) (1991, 2003) [7] установил, что «носители раннеславянских диалектов или их предки в то время, когда формировалась эта [ремесленная] терминология, находились в тесных контактах с будущими италиками, германцами и кельтами и составляли с ними вместе единый центральноевропейский культурный регион [по Трубачеву, «Центральноевропейский культурный район» (6, рис. 10)]. Этот регион в общих чертах соответствует коренной территории древнеевропейской гидронимии» [3, с. 20]. (Отметим: объективно лингвистические данные О.Н. Трубачева, сторонника дунайской гипотезы, работают на условную «западную», а значит, на висло-одерскую гипотезу.)
Здесь необходимо подчеркнуть, что «ремесленная лексика [балтов] вырабатывалась изолированно от центральноевропейского культурно-исторического региона», от «древнеевропейской общности» [1, с. 47]. Так, у О.Н. Трубачева сказано о «полной непричастности балтийского к культурному району в центре древней Европы, [об] отсутствии равносильных древних балто-славянских терминологических общностей» [6]. Можно продолжить: «Групповая реконструкция, предпринятая еще в исследовании 1966 г. на материале древней ремесленной терминологии, показала ориентацию славянского не на связи с балтами, а на контакты с более западными индоевропейцами - германцами, италиками, кельтами» [7, 2003, с. 438]. При этом показательно, что сам Г. Краэ обращает внимание на добалтийский характер древнеевропейской гидронимии [H. Krahe, 1957, № 3, 120].
Вместе с тем в статье «СПИ» в числе прочего говорится о более раннем формировании древнеевропейской общности и ее привязке к носителям культуры воронковидных кубков (и дочерней культуры шаровидных амфор), а также о выделении протобалтов/прабалтов из данной общности уже во время бытования преемственной культуры/культур шнуровой керамики (и/или боевых топоров). Последнее прежде всего связано с продвижением на восток по лесной полосе Русской равнины групп племен фатьяновской культуры [1987, карты 7, 11]. О (прото/пра) балтской атрибуции носителей северо-восточных и восточных культур шнуровой керамики говорится в работах советских исследователей [там же, с. 75]: археологов [Крайнов Д.А., 1972, 1987; Моора Х.А., 1956, 1958; Бадер О.Н., 1963; Артеменко И.И., 1978], антропологов [Денисова Р.Я., 1975, 1980; Марк К.Ю., 1956], лингвистов [Серебренников Б.А., 1957].
Самостоятельное бытование ранних балтов вне центральноевропейского культурного региона, древнеевропейской общности имеет очень важное, если не решающее, значение для «западной» локализации славянской прародины. Поэтому вполне понятно, что к этой теме обращается В.В. Седов [1, с. 47; 2, стр. 67, 130 (ссылка на собственную работу V. Sedovs, 1992, 9-29 Psl.); 3, стр. 27, 63 (та же ссылка)].
Прямым продолжением темы является безусловное отрицание балто-славянского («генетического») языкового единства, балто-славянского языка. В.В. Седов сообщает об отрицании балто-славянской языковой общности/единства со стороны известных лингвистов [3, с. 22; 2, с. 67]: С.Б. Бернштейна [1958, стр. 45-67], С.С. Каралюнаса [S. Karaliьnas, 1968, 7-100], X. Майера [H. Mayer, 1976, 32-42; Idem, 1978, 52-62], А. Сенна [A. Senn, 1966, pp. 139-151; Idem, 1970, pp. 485-494]; О.Н. Трубачева [1991, стр. 16-29].
Вместе с тем «ряд существенных черт, свойственных как балтскому, так и славянскому языкам, объясним длительными соседскими контактами [на позднем этапе] славян с балтами» [3, с. 22]. Здесь имеются в виду западные балты. Согласно советскому и литовскому лингвисту В.П. Мажюлису, в I тысячелетии до н.э. балтской языковой общности уже не существовало, а сами балты разделились на западную, восточную и днепровскую группы [Мажюлис В.П., 1964]. О результатах славяно-западнобалтских контактов с лингвистической точки зрения говорится у С.Б. Бернштейна [1961, с. 34] и того же В.П. Мажюлиса [V. Maћiulis, 1981, 6-7; Idem, 1984, 166-167]. О тесных контактах славян с западными балтами и об участии в генезисе последних поздних древнеевропейцев с археологической точки зрения читаем у В.В. Седова [2, стр.128, 130, 132; 3, стр. 63-66, 69-77].
Дальнейшим продолжением балто-славянской темы будет выявление уровня как славяно-иранских, так и балто-иранских языковых связей/контактов. В.В. Седов совершенно справедливо отмечает, что «вклад иранского населения в славянскую этнонимию и теонимию… никак не может быть отнесен к древнейшей поре» и что «рассмотренные данные лингвистики позволяют утверждать, что на первом этапе истории славян иранцы не оказали на них заметного воздействия» [3, стр. 26-27] [можно добавить: несмотря на набеги скифов на территорию поздней лужицкой культуры]. Но при этом надежно установлено, что «на севере скифское население Северного Причерноморья непосредственно соприкасалось с балтами. Это документировано десятками лексических проникновений из иранского в балтский, совместными новообразованиями и материалами гидронимии» (со ссылкой на О.Н. Трубачева [1967, с. 20]) [3, с. 27]. И еще, «о непосредственных балто-фракийских контактах в древности говорят и описанные лингвистами параллели в балтских и фракийских языках, и пласт гидронимов фракийского облика на Правобережной Украине, территориально соприкасающийся с топонимическим ареалом древних балтов [ссылка: J. Wiesner, 1963, 43; J. Nalepa, 1966, 207-208; I. Duridanov, 1969; Топоров В.Н., 1973, стр. 30-63; Трубачев О.Н., 1968]. В связи с этим следует полагать, что на раннем этапе славяне были отделены от иранского мира Северного Причерноморья землями, заселенными фракийцами» [3, с. 27].
Таким образом, низкий славяно-иранский (ранний) и очень высокий балто-иранский уровень языковых контактов/связей - это очередное свидетельство в пользу висло-одерской и против среднеднепровской локализации славянской прародины.
Следующим лингвистическим аргументом в пользу висло-одерской гипотезы/теории служат данные известного польского слависта Т. Лер-Сплавинского [1960, 5-22]. Здесь за пояснениями лучше обратиться к автору работы «В поисках прародины славян» [1973] В.П. Кобычеву: «Главным лингвистическим доводом висло-одерской теории служит ссылка на общность гидронимии бассейнов Вислы и Днепра, которая в пределах последнего повторяется в уменьшительных формах, что, по словам Т. Лер-Сплавинского, отчетливо свидетельствует о том, что первая из них “старше и отсюда вторично перешла на Приднепровье”». И затем приводится дополнение, которое вряд ли понравится сторонникам припятской/припятско-полесской гипотезы: «С другой стороны, топонимика припятского Полесья в массе своей сугубо славянская, а это значит, что она возникла сравнительно поздно, когда славяне уже сложились в особую этническую общность со своим специфическим языком» [там же].
Еще один «железный» неопровержимый лингвистический аргумент, который использует В.В. Седов, - «английский» [3, с. 25]. «Одним из лингвистических свидетельств проживания славян в римское время в Висло-Одерском регионе являются лексические славизмы, фиксируемые в древнеанглийском языке, основу которого составили диалекты англов, саксов и ютов (Мартынау [т.е. Мартынов В.В.], 1998). Не подлежит сомнению, что эти западногерманские племена проживали в римское время в Ютландии и смежных землях материковой Европы, а в конце IV - начале V в. переселились на Британские острова. Контактировать со славянами они могли только в междуречье Одера и Эльбы и только в римское время» [5, с. 16]. «В этой связи представляет интерес то, что в древнеанглийском языке имелся этноним Winedas `венеды', свидетельствующий о знакомстве англов и саксов с венедами-славянами в местах своего прежнего проживания» [3, с. 25].
А теперь хотелось бы обратить внимание еще на один лингвистический аргумент в пользу висло-одерской локализации славянской прародины. Правда, он действует лишь при противопоставлении с поднепровской/среднеднепровской территорией (и прилегающей восточноприпятской) или, если угодно, при своеобразной дихотомии Висла - Днепр. Остановимся на этом подробнее.
Носители культуры подклешевых погребений (400-100 гг. до н.э.), согласно В.В. Седову, «были самыми ранними славянами» [1, с. 49] [(о том же:) 2, с. 144; 3, с. 74]. После этого утверждения ученый приводит в своих работах соответствующие доводы и, помимо прочего, ссылается на советского лингвиста Ф.П. Филина [1962, стр. 110-123] [2, с. 145; 3, стр. 76-77], по данным которого «прародина славян… как единой этнической единицы, находилась в стороне от морей, гор и степей, в лесной полосе умеренной зоны, богатой озерами и болотами» [1962, с. 122]. Но при этом сам Филин добавляет, что «области умеренной лесной зоны с озерами и болотами располагались на обширном пространстве… от среднего течения Эльбы и Одера на западе до Десны на востоке. Такой обширной славянская прародина не могла быть…» [там же]. С последней фразой трудно не согласиться.
А может быть праславянский/раннеславянский язык отражает какие-то дополнительные географические особенности славянской прародины, способствующие ее локализации?.. Попробуем найти ответ в материалах других лингвистов.
В учебном пособии А.Д. Дуличенко «Введение в славянскую филологию» (2014) [8] читаем: «Среди прочих дискуссионным остается вопрос: знали ли все-таки праславяне о горах? О.Н. Трубачев еще в 70-е гг. XX в. писал, что ошибочно вычитать из того, что знали праславяне, горы и горный рельеф… Как было выше отмечено… слову гора предписывается несколько иное значение, чем то, что оно имеет сейчас, - `холм, возвышенность, покрытая лесом'. Действительно, материал славянских языков дает возможность выявить в этом слове два значения - `гора' и `лес' (и связанные с лесом значения)…» [8, с. 140]. Далее со ссылкой на Н.И. Толстого [1969] приводятся такие сочетания в диалектах следующих языков: (южнославянских) болгарского, македонского, сербохорватского, словенского, (западнославянских) чешского и словацкого [8, с. 140].
Однако сам О.Н. Трубачев в «Этимологическом словаре славянских языков», который он редактировал до 30 выпуска [9], подчеркивает первичность значения “гора”: «О связи, а порой и неразличимости значений 'гора' (первичн.) и 'лес' (вторичн.) см. F. Kurelac. Silva. - Rad XII, 1870, 73-76; Н.И. Толстой. Слав, геогр. терминология (М., 1969) 22 и сл. (гл. «Гора - Лес»); Э.А. Григорян. Словарь местных геогр. терминов болг. и макед. языков (Ереван, 1975) 54 и сл.: гора 'лес', 'гора' (и производные); Э.М. Мурзаев. Очерки топонимики (М., 1974) 104 и сл. <…> Все исследователи исходят из признания первоначальности значения 'гора' (ср. выше; см. также В.В. Иванов, В.Н. Топоров. Исследования в области слав, древностей. М., 1974, 10-11)…» [9, 1980, вып. 7, с. 30/стр. 29-31 («гора»)].
Здесь надо отметить, что первоначальное не связанное с лесом значение “гора” сохранилось среди южно- и западнославянских народов у поляков, лужичан (несмотря на различие в происхождении нижних и верхних) и полабов (до ассимиляции немцами): «В.-луж. hora ж. p. 'гора' (Pfuhl 213), н.-луж. gora ж. p. 'гора, возвышенность' (Muka St. I, 297), полаб. d'ora ж. p. 'гора' (Polanski - Sehnert 58, с реконструкцией *gora), польск. gora ж. p. 'гора' (Dorosz. II, 1257)…» [9, 1980, вып. 7, с. 29]. Другими словами, первичное значение “гора” осталось у тех западных славян, которые жили севернее линии горных цепей Бескиды - Судеты - Рудные горы. Там леса произрастали как на равнинах, так и в горах.
А вот на новой родине славянских переселенцев - предков южных и части западных славян, о которых упоминалось немного выше [8, с. 140], - леса в основном сохранились в горах и предгорьях, что явилось следствием хозяйственной деятельности и особенно аридности климата первой половины суббореального периода, о чем, кстати сказать, упоминается в статье «СПИ». И поэтому неудивительно, что в диалектах языков этих славян в слове «гора» произошло семантическое изменение - появилось и закрепилось сочетание значений “гора” и “лес”.