Материал: iarskaiasmirnova_e_romanov_p_red_vizualnaia_antropologiia_go-1

Хореография беспокойства в транзитных местах

городе местами разворачивания хореографии беспокойства высту- пают транзитные пространства, превращающиеся в сценические площадки, артикулирующие и концентрирующие разнообразные го- родские страхи. Вслед за Марком Оже, под не-местами мы будем по- нимать переходные (транзитные) пространства, которые предполага- ется пересечь, миновать для достижения конечных целей: транспорт, вокзалы и остановки, гостиницы [См.: Augé, 1995]. Не-места – скорее, эффектная метафора, квинтэссенция современного городского опы- та, нежели четко определенное понятие. Неслучайно, определяя спе- цифику не-мест, Оже использует логику «от противного», предлагая отличать пространства перехода от «антропологических мест» – фиксированных пространств, функциональных per se (не служащих посредниками для достижения других целей), рассчитанных на для- щееся присутствие, разворачивающих историю личных отношений

[Augé, 1995. P. 101].

Именно социально артикулированное стремление пересечь не- места, миновать их, долгое время играло злую шутку с исследователь- ской рефлексивностью. Не-места не воспринимались как сколько- нибудь значимые, фактически лишались самостоятельной ценности. Только недавнее внимание к новым скоростным формам контроля по- зволило реабилитировать не-места [Virilio, 2002; Делез, 2004], дало возможность исследователям сфокусироваться на их особой социаль- ной и пространственной организации, а также контролирующих меха- низмах, приходящих на смену «старым дисциплинарным методам, действующимврамкахзакрытойсистемы» [Делез, 2004. C. 227].

Очевидно, что разговор о хореографии транзита будет по мень- шей мере наивным без «принятия во внимание последовательности действий или сценария» [Larsen, 2005. P. 420]. Типичным началом транзитного сценария можно считать встраивание людей и вещей в новые отношения. Своеобразным обозначением границы не-мест служат не только идентификационные знаки (билеты, процедуры ре- гистрации), подтверждающие принятие новой идентичности, но и физические преграды, очереди, изменение ритмики движения – ощутимые и весьма убедительные знаки встраивания в другой телес- ный порядок. Очереди на пунктах повышенного контроля в аэропор- тах и на железнодорожных вокзалах или у метро в час пик, изменение ритма движения (замедление или напротив ускорение шага в зависи- мости от движения окружения) – свидетельство подчинения особому порядку. Сама по себе очередь является воплощением порядка; и хотя каждый из ее участников в отдельности может воспринимать резко ужесточившийся режим контроля как абсурдный спектакль; стоя в очереди, он является участником отношений власти и должен под- чиниться новым правилам.

51

Запорожец, Лавринец

Постоянно разыгрываемый в транзитных местах спектакль осно- ван на четко предписанном поведении и более или менее пассивном принятииучастникамидействующихправилигры. Приэтомкаждоеиз правил транзитного спектакля – а точнее, возможность путешествую- щих соответствовать им – в той или иной степени служит основанием для беспокойства. Достаточно вспомнить знакомую каждому много- кратную проверку билетов на самолет или поезд по дороге на вокзал, беспокойство за сохранность своих вещей и кошелька в транспортной толчее, досаду за непопадание в ритм движения очереди или потока в метроимногоедругое.

Пребывание в не-местах помещает человека в поле действия осо- бых правил и ограничений, делающих его уязвимым для различных манипуляций. Пассивность роли пассажира, наряду с представлени- ем об опасности транзита, медиально и технологически регламенти- руемой социальностью не-мест и онтологическим беспокойством – наиболее благоприятные условия для (вос-)производства страхов. В этом случае страх поддерживается самой сценографией транзит- ных пространств – особенностью их организации.

Легкая паранойя исследователя, участвующего в подобных практиках и усматривающего в легитимных правилах и проявлениях заботы основу для контроля и манипуляций, вполне обоснована. По наблюдению Р. Барта,

связь дискурса с властью <…> очень редко бывает прямой, непо- средственной; в законе, допустим, формулируется запрет, но его дискурс уже опосредован целой правовой культурой, более или менее общепринятым рацио; источником речи, непосредственно прилегающей к власти, может быть одна лишь мифологическая фигура Тирана («Царь повелел...»). Фактически язык власти все- гда оснащен структурами опосредования, перевода, преобразо- вания, переворачивания сногнаголову[Барт, 1989. C. 528].

Транзит в городских пространствах основан на принятии пасса- жиром более или менее пассивной роли (Ил. 2). Вписываясь в опре- деленный маршрут, ритм и направление движения, мы по умолча- нию становимся на путь компромиссов между собственными желаниями и действующими правилами: утвержденными останов- ками, графиками и скоростью движения. Пассивность пассажира производится и признается как прямыми указаниями – освободить проход, «побыстрее осуществлять посадку-высадку», призывами оп- латить проезд, так и заботливыми советами: взяться за поручни, не забыть прокомпостировать билет, отойти от закрывающихся дверей (степень заботы варьируется в зависимости от культурного контек- ста). Многократные повторения требований или напоминаний в раз-

52

Хореография беспокойства в транзитных местах

личных модальностях: визуальной (текстовой), аудиальной (голосо- вые объявления или звуковые сигналы) усиливают их воздействие, подчиняет его регламенту не-мест.

Ил. 2. Организация пространства зала ожидания предпола- гает телесную хореографию, выстраиваемую на пассивности пассажиров(Вильнюсский автовокзал, авторЮ. Наркунас).

Осознание пассажиром пассивности своей роли и невозможности тотально контролировать условия транзита рождает ощущение опас- ности перемещения. Так, Беньямин объяснял пристрастие пассажиров поездов к чтению детективных романов в дороге стремлением совла- дать с множественными страхами транзитных мест, отмечая связь ме- жду выбираемым читателем жанром и беспокойством, возникающим приперемещениях. Онотмечал, чтокаждомупассажиру

известно непредсказуемое ускользание границ пространства, времени, границ, в которых происходит эта поездка, начиная со знаменитых слов «опоздали» <…> и заканчивая одиночест- вом в купе, страхом пропустить пересадку, угрюмостью незна- комых вокзальных сводов, под которые въезжает состав. <…> Его спасение заключается в том, чтобы заглушить один страх другим. На раскрытых страницах только что купленного де- тективного романа он пытается отыскать праздные <…> стра- хи, которые помогли бы ему справиться с архаическими опас- ностями путешествия [Беньямин, 2004. C. 430].

В российских аэропортах и на вокзалах роль индикатора опасно- сти и одновременно «успокаивающего» средства с недавнего времени

53

Запорожец, Лавринец

начинают играть часовни, невольно наводящие на мысли о возможно- сти неблагоприятного исхода вояжа или путешествии «в один конец». Вместе с тем часовня может рассматриваться и как место заключения сделки с высшими силами, необходимость которой продиктована же- ланием пассажиров получить пусть эфемерную, но гарантию безопас- ного путешествия и хоть как-то повлиять на благополучный исход по- ездкивситуации, слабоподдающейсяихконтролю.

Другой особенностью транзит- ных пространств, усиливающей воз- можности манипуляций и контроля, является регламентируемая социаль- ность – форма социальной связи, в которой особое значение приобретают посредники – медиа и техника, а так- же стоящие за ними институции. Зна- ки, табло, экраны являются непре- менными атрибутами транзитных мест, во многом определяющими раз- витие и содержание коммуникации. (Ил. 3). Именно тексты, предлагаемые не людьми, но институциями (транс- портными службами, коммерческими компаниями, властными структура- ми), сегодня в значительной степени определяют сценарий социальной коммуникации, подспудно усиливая значимость скрытых модераторов взаимодействия – экономических и политических структур, присутствие которых обозначается вполне отчет-

ливо [См.: Augé, 1995. P. 96].

Роль медиа-посредников в не-местах двояка. С одной стороны, они играют роль связующего звена, удерживающего горожан вместе, координирующего их действия. С другой стороны, деперсонализиро- ванная текстовая коммуникация нивелирует значимость личных контактов, способствует атомизации и обезличиванию, формируя «контрактное одиночество» – сознательно ограниченное общение. Достаточно вспомнить шутливое «московское метро – самое читающее метро в мире», привычный вид людей, углубившихся в набор и чте- ние sms-сообщений, «ориентацию на местности» по указателям в метро или расписанию движения транспорта, чтобы убедиться: текст становится основным проводником по не-местам, полноправным агентом коммуникации, постепенно вытесняющим иные взаимодей-

54

Хореография беспокойства в транзитных местах

ствия. Киноновелла братьев Коэнов «Tuileries» [Paris, je t'aime, 2006]

об американском туристе, попавшем в переделку в парижском метро, ерничает по поводу основных принципов транзитного контракта: чтение безопаснее общения, визуальный контакт с окружающими – источник неприятностей. Ненадолго оторвавшись от текста путево- дителя и задержав свой взгляд на влюбленной парочке, главный ге- рой получает не только «поцелуй принцессы», но и увесистый удар от ее приятеля.

Сам факт нахождения и перемещения в не-местах с их множест- венными правилами и соблазнами делает неизбежным постоянное балансирование между ролями пассажира, потребителя, гражданина, доказывающего свою благонадежность (что особенно справедливо для российских городов), (не)компетентного горожанина и многими дру- гими. Такая «статусная чехарда» превращает места транзита в арены производства и комбинирования различных идентичностей, основ- ными свойствами которых становятся изменчивость и кратковремен- ность. «Калейдоскоп» идентичностей подталкивает субъекта к пере- живанию онтологического беспокойства – пребыванию во множестве ипостасей и невозможности удержать ни одну из них на определенное время, обостряющеечувствоодиночестваичуждостивгороде.

Заметим, что местами транзита, формирующими ощущение чу- ждости, могут становиться не только обозначенные нами простран- ства перехода. Классическим примером может служить московский опыт Вальтера Беньямина, в восприятии которого сам город стано- вится местом транзита – и ожидания встречи с любимой женщиной, в то время как люди вокруг воспринимаются как элемент городской сценографии [Беньямин, 1997]. Ситуация чужака в городе, незнание языка, слабая ориентация на местности превращают город в хаотич- ное нагромождение «топографических ловушек», а попытка его про- чтения оборачивается фиксированием хаотичных образов:

Кажется, будто город открывается уже на вокзале. Киоски, улич- ные фонари, кварталы домов кристаллизуются в неповторимые фигуры. <…> Хаос домов настолько непроницаем, что восприни- маешьтолькото, чтоошеломляетвзор» [Беньямин, 1996. C. 165].

Интересно, что транзитные пространства становятся для субъек- та не только пространством проблематизации собственных идентич- ностей. Пространственная и телесная близость Другого, равно как и переживание собственной чуждости, усиливают необходимость иден- тификации находящихся рядом. Внимание к Другому – не только ре- зультат собственного интереса, но и сознательное фокусирование внимания и поддержание ощущения чуждости различными инсти- туциями. Достаточно вспомнить часто повторяемые обращения: «усту-

55