Материал: Hrestomatia_2_1

Ну, скажем (я начну с простого), например, честность, до­бро и тому подобное отличаются от нечестности и зла тем, что последние всегда имеют причины, а первые — никогда. Разве какие-нибудь причины должны быть для того, чтобы быть честным? Разве существуют какие-нибудь причины для того, чтобы быть добрым? И разве мы их ищем, когда интуи­тивно констатируем добрый или честный поступок? У них нет причин. В случае со злом, с нечестностью мы ищем и на­ходим причины. То есть сами эти понятия нуждаются в ука­заниях на причины, которые всегда есть. Но какая может быть причина у честности? Да никакой. И эмпирически ее найти нельзя. А вот для нечестности, для зла есть всегда причины, в психологическом и социологическом объяснении они всегда фигурируют, мы всегда объясняем, почему чело­век поступил зло или трусливо. Но никогда не пытаемся, я не говорю, что мы не можем объяснить, почему человек по­ступят добро, я говорю, что мы даже не питаемся это объяс­нить.

Я фактически хочу сказать, что у нас есть в нашем язы­ке, в нашей психологической развитости совокупность навы­ков узнавания того, что мы называем личностным действи­ем. Личностное действие — это то, для чего не надо указы­вать никаких причин, что невыводимо из того. как принято в данном обществе, невыводимо и совершилось не потому, что в данной культуре такой навык и так уговорились счи­тать, поступать, делать. Ведь что мы называем личностным деянием? Что выделяет личностно действующего человека или индивида? А вот то, что для его поведения нет никаких условных оснований. Оно безусловно. Я имею в виду условности, принятые в данной морали и праве, а как вы знаете, все системы морали по разбросу их географии, культур, вре­мени и пространства весьма разнообразны, в данных право­вых установлениях нет таких оснований. И мы интуитивно называем человека, который в каком-то смысле поступает не то чтобы вопреки всему, я не знаю, как эту мысль выразить, а «ни почему», «так».

Я затрудняюсь это высказать, потому что здесь всегда есть опасность отрицательных определений, скорее похожих на описание чего-то — вроде упрямого и глупого человека, ко­торый назло всем делает что-то, обратное тому, что делают они или что от него ожидают, я естественно не это имел в виду, и вы это понимаете, но, тем не менее, выразить то, что я имею в виду, довольно сложно. Сложно не только по причинам нашей личной ограниченности и глупости, но еще и по характеру самих этих инструментов и этих понятий. Как я сказал, это понятия символические. То есть, такие по­нятия, где само наше личное существование формируется тем или иным образом в зависимости от нашей способности при­менять и расшифровывать эти понятия. Ну, скажем, такая вещь очень хорошо была известна в христианстве — личност­ное бытие рассматривалось как такое, которое складывается (удачно или неудачно, полно или неполно) в зависимости от того, как расшифрован символ жизни и тела Христова. Конеч­но, в смысле того, как в соотнесении с пониманием рассказан­ного складывается и реально сбывается (т. е. со-бытийствует) жизнь человека, а не желудочного змия, и толкование зна­ков (как вы видите, я вообще не знаю, как нейтрализовать в ваших головах и своей речи действие обыденного совмещения терминов «символ» и «знак»).

Вот это типичный пример той организации жизненных про­цессов, которые осуществляются понятиями, которые я назвал символическими. Так вот, личностным мы называем то, о чем я говорил, а потому, назвав это личностным, сразу обна­руживаем, что мы употребляем особое понятие, потому что то, что мы локализуем как личность, явно не есть, скажем, грузин, русский, индус и т.д. То есть мы употребляем поня­тие личности только для того, что составляет в человеке не­что субстанциальное, принадлежащее к человеческому роду, а не к возможностям воспитания, культур и нравов. Ну, ска­жем, я Будду или какого-нибудь индийского мудреца могу уз­нать только в той мере, в какой он сам выделился в качест­ве личности, т. е. не индуса. И вот личностные структуры су­ществуют только на этом уровне и в этом разрезе.

Личностные структуры не есть структуры нашей индивидуальности, — это другое понятие, в том числе и в психологическом смысле. Как раз, может быть, в той мере, в какой мы поступаем личностно, мы не индивидуальны, совсем не индивидуальны. И способность поступать индивидуально, но и не стандартно (естественно, здесь другое противопоставление понятий), есть способность оказаться в сфере личностных структур. То есть личностные действия трансцендируют — я уже употреблял этот термин — любые конкретные порядки. И поэ­тому, собственно, и распознается среди них как особое. Так вот, этот тип действий и поддерживает дырявое бытие, т. е. такое бытие, которое организовано так, чтобы воспроизводиться в качестве бытия, мира, космоса, если угодно, только при наличии со стороны человека усилия или, теперь уже по ходу разговора в обогащенном нами языке, при уровни трансцендирования как личностного деяния, или наличия личностной структуры. Человеческие установления вообще таковы: они не живут — умирают, без того, чтобы в каждый дан­ный момент на достаточно большой человеческий материал не находилось людей, способных поступать личностно, т. е. способных на уровне собственной неотъемлемой жизненно-смертной потребности, риска и ответственности, понимания и т. д. воспроизводить это установление, например, моральный закон, юридический закон и т. д. А если нет этих, энного числа личностей или хотя бы одной личности, то эти установления не воспроизводятся, т. е. космос умирает. В старых мифологиях эта вещь не то чтобы хорошо понята была, она была хорошо отработана в ритуалах. Ведь ритуальные действия считались не просто поклонением какому-то божку, и с этой точки зрения они глупы в глазах просвещенного человека, а они рассматривались как действия, участвующие в воспроизводстве космоса, упорядоченного тем образом, каким он упорядочен: и если этих действий не будет, то и космос рас­падется.

Я специально все это говорю, потому что моя задача в том, чтобы вызвать максимальное число ассоциаций и рас­шифровать наше интуитивное понимание, совершенно не пре­тендуя, я повторяю, строить какую-нибудь теорию, с одной стороны, философии, скажем, а с другой — личности: я далек от этих претензий. В итоге моя мысль состоит в том, что есть особый режим, в котором наша сознательная жизнь вооб­ще существует и осуществляется. Установившийся режим, воспроизводство которого есть условие и содержание воспроизвод­ства человеческого феномена. Так вот, и философия, как дея­тельность, т. е. как размышление, и личность как сложившая­ся структура, имеют отношение к этому режиму, в каком сложилась наша сознательная жизнь, и в каком она только и может воспроизводиться. То есть они обе вытекают из особен­ностей этого режима. И в этом смысле, если я сказал, что личностное — это всегда трансцендируюшее, то я тем самым указал на то. что в личностном элементе, или в личностных структурах, содержится вообще тот резервуар развития, кото­рый есть в истории, который обеспечивает, в смысле челове­ческого материала, то. что человеческая эволюция не может зайти в какой-нибудь эволюционный тупик.

То есть когда я говорил трансцендирование, то, с одной стороны, имел в виду усилие. Но это — хрупкая вещь. А вот когда оно дано на личностных структурах — тогда уже есть какая-то гарантия, гарантия развития исторических и формообразующих сил в человеке, таких, которые способны участвовать в изменении всегда конкретных, частных и ограничен­ных, устоявшихся исторических, культурных, моральных, юридических порядков. Если бы не было резервуара выхождения за порядки, конкретные порядки человеческого бытия в каждый данный момент, то, очевидно, человеческое развитие дав­но бы прекратилось. Но наличие такого резервуара связано не только с нашим желанием жить и иметь историю, которая бы не кончилась, а оно связано вообще с характером тех структур, в рамках которых человек живет и свою сознатель­ную жизнь осуществляет. Они с самого начала, как я гово­рил, основаны, я бы сказал, на искусственности человеческо­го феномена, т. е. неданности человеческого в биологическом, лишь потенциально человеческом существе. С самого начала история пошла по пути создания этих сильно организованных структур, которые своей работой воспроизводят на биологическом материале человеческие возможности.

Для психологического наблюдения это очень сложный пере­нос угла зрения, одновременно и необходимый для психологического наблюдения, и чрезвычайно мало для него уловимый и трудный. Потому что позитивные психические явления — те же самые, вне зависимости от того, есть структура или ее нет. Они могут быть измерены и наблюдаемы, как, напри­мер, реактивность биологического человеческого существа или его приспособительные и сохранительные особенности. Они со­провождают любые специфически человеческие структуры, т. е. те, которые я назвал таковыми. И поэтому всегда в на­блюдении мы имеем одно неотделенным от другого. И у нас есть тенденция, неизбежная, — описывать в качестве человече­ского именно позитивно наблюдаемые психические явления.

Ну, скажем, когда-то наш генетик Эфроимсон в дискус­сии, которая была на страницах «Нового мира», с весьма бла­гими намерениями (добрыми намерениями, я не вкладываю в это никакой иронии), будучи сам человеком добрым, порядоч­ным, хотел обосновать необходимость быть всем добрыми и порядочными. А будучи позитивным ученым, и желая дока­зать, что всем нужно быть добрыми и порядочными, он имел в виду, что это и выгодно к тому же в фундаментальном би­ологическом смысле слова, что выгодно, скажем, как фактор генетической эволюции определенного рода, определенной со­вокупности существ, называемых людьми: они должны были быть благородными, справедливыми и т.д. и т.п., потому что так могли выживать. В действительности никаких таких осно­ваний нет. Это все выдумки с добрыми намерениями. Я по­вторяю, что эти вши не могут в принципе ответить на то, что можно получить путем простых философских соображе­ний, и что я уже излагал. А именно: для зла и нечестности всегда есть причины, мы интуитивно их всегда ищем. и ни­когда их не ищем для добра и честности. Вот именно пото­му, что по самому содержанию и определению этих понятий, состояний, они не нуждаются ни в каких причинах.

Но дело в том, что те структуры (а это сильно организованные структуры), о которых я говорил, канализируют определенным образом позитивные психические явления так, чтобы они могли воспроизводиться на основе связи самих этих структур, а не перетекать в дурную бесконечность, потому что мы не можем быть в одинаковом психическом состоянии, скажем, в состоянии благородного возбуждения, интеллектуального интереса, с одинаковой интенсивностью переживать любовь, привязанность, потребность совершать добро и т. д. и т. п.

Психика — ненадежное основание для таких вещей. Потому что есть законы (физиологические), по которым вспыхивают и погасают наши нервные состояния. На них далеко не уедешь. И животные на них далеко и не уезжают, а чело­век — помнит, сохраняет привязанность и т. д. Почему он помнит и сохраняет привязанность, интересы? А потому, что для воспроизводства появляется бесконечная основа, лежащая в самих структурах, потому что эти структуры воспроизво­дят свои собственные основания, на что не способна ника­кая натуральная психическая база. Там, в психике, следст­вия не могут воспроизводить свои причины в качестве чего-то, что бесконечно порождало бы эти же следствия. А, ска­жем, механизмы предмета искусства — таковы. А ведь искусство-то — самое древнее человеческое установление. И ведь не случайный факт, что ни одно антропологическое исследование не нашло сколько-нибудь развитых черепов или орудий в таких местах, где рядом с этими же орудиями или в нескольких километрах от них не было бы наскальных (я условно говорю) изображений.

Так вот, такими же сильными структурами, создающими базу психике, для того, чтобы на этой базе психика воспроиз­велась в качестве человеческой, были и ритуалы. Позже чис­ло таких структур, естественно, увеличилось, и они усложня­лись, появилось множество других, но все они похожи одна на другую вот в этом их разрезе или в этой их роли.

Фактически мысли, которые я вам сейчас излагаю, принад­лежат вообще философии, а не какому-нибудь отдельному фи­лософу, это—элементы философского настроя, а не изобрете­ние кого-нибудь. В свое время один из философов иллюстри­ровал это, рассуждая о сложностях современного мира и сфор­мулировал нечто вроде почти что космического закона: что большое усложнение на одной стороне, т. е. на стороне объек­тивных структур, структур второй природы, общественник. экономических и каких угодно, должно сопровождаться (не в качестве этического пожелания, а в силу структурных при­чин) на другой стороне большим усилием. И вот, здесь очень легко понять, о чем идет речь. если, переводя на дру­гой язык, проиллюстрировать эту мысль следующим образом. Ну, скажем, мы живем в мире, который в основном определя­ется одной очень важной деталью (конечно, и не только ею), а именно: мы живем в уровнях общественного массово­го производства. Оно для нашей проблемы интересно тем, что общественное массовое производство вещей означает то, что все меньшее число людей творчески занятых способно воспроизводить жизнь и управлять все большим числом людей, которые могут быть вообще никак не заняты — не требуется этого. То есть я хочу сказать, что в современном мире возродился в каком-то смысле феномен хорошо известный в античном мире, феномен паразитизма большого числа людей. Паразитизма не личного, каждого из них в отдельности, а паразитизма именно как большого числа.

Представьте себе такой факт, что в современном обществе, в котором наука обслуживает производство, где изобретаемые в приложении науки к производству схемы могут мультиплицироваться в такой массово производимой продукции, которая своей массой дает обществу достаточную прибыль, чтобы общество могло бы содержать все растущее число людей, все менее и менее приобщенное к источникам бо­гатства. То есть под паразитарными слоями я имею в виду людей, которые своим трудом, своими усилиями и условиями своего существования не приобщены к источникам того богатства, которым они могут пользоваться. Но в условиях всеобщего просвещения и решенности всех основных задач буржуазного просвещения у всех этих людей есть язык, грамотность, образование и духовные и личные потребности.

Чтобы им жить в мире, который они могли бы понимать, нужно много работать... над собой. Вкладывать капитал. А ра­ботать... не хочется. Человеку (как эмпирическому существу) это нередко свойственно. Беда еще в том, что в современном обществе появились заменяющие работу схемы, которые делают понятным мир. Это идеологические схемы, которые удовлетворяют сращенность основ личного существования с каким-то пониманием, а человек ведь не может жить, не уважая себя, без личного достоинства — он чего-то ожидает от себя. Так вот, если какая-то идеологическая схема удовлетворила без труда (я повторяю, жить-то хочет достойно, а трудиться ленится) его личную потребность, т. е. сделала мир, в котором он живет, не сложным, а простым и поэтому понятным, то она неразрушима.

Итак, с одной стороны, мы имеем рост числа людей, жизненные условия которых не связаны с условиями их богатства, и с другой — среди людей популярны идеологические схе­мы, упрощающие действительность, избавляющие от необходи­мого труда, от необходимого развития. Чтобы воспроизводился сложный мир, должно воспроизводиться сложное усилие саморазвития, т. е. капиталовложения о себя, в свои способ­ности. деяния, воображение, мышление. То есть представьте: без этого мы будем иметь полностью застойное общество. Как раз тот тупик, во избежание которого в человечестве ис­торически были заложены какие-то механизмы.

Так вот, философская деятельность имеет к этому очень серьезное отношение по одной простой причине: философия отличается от науки тем, что это интеллектуальная деятель­ность, направленная на то, чтобы в любой новой или слож­ной ситуации воссоздать способность человека понимать и на­ходить себя и свое место через то знание и информацию, которые он имеет о мире. Фактически философия пытается дать человеку возможность найти себе место, понятное место в том мире, который описывается знанием. Представьте се­бе, что вполне возможен какой-то мир, который описывается знанием, и если. человек не может найти себя, осмысленное для себя место в такой мере, как описано знанием, то это знание перестает для него быть человеческим богатством.

То есть философия — своего рода деятельность, направленная на то, чтобы составить правило интеллигибельности того мира, который описывается наукой и положительным знани­ем. Философия — деятельность, направленная на то, чтобы постоянно оживлять и фиксировать место человека в том мире, из которого приходит информация. Место не человека, наблюдающего мир и внешнего ему, а место некоего существа в том источнике, который и нам активно поставляет ин­формацию, даваемую нам наукой. Если не удается этого де­лать, то мы на эмпирическом уровне или обыденным языком описываем эти ситуации часто как отчуждение, аномию и т.д. и т.п. В действительности философия в этом смысле может быть определена как некоторый бытийно-личностный экс­перимент, продуктом которого является личность на одной стороне, а на другой — картина такого мира. в котором эта личность могла бы осмысленно жить, ориентироваться, пони­мать и воспроизводить себя в этом мире в качестве именно личности.

Я хочу сказать, что человек есть какая-то совокупность фундаментальных человеческих требований к миру, каким он должен быть. Это неотделимо от феномена человека. А знание нам описывает мир как таковой. Философская дея­тельность внутри знания, пользуясь средствами знания — по­нятиями, состоит в том, чтобы выявлять каждый раз такой мир, в котором личность могла бы жить (или, выявив, не хотела бы жить — это одно и то же).

И философы в этом смысле (так называемые великие философы) есть люди, которые экземплифицировали эксперимен­тально способ бытия такого рода. Поэтому нас всегда интере­суют записи. Они к тому же оставляли всевозможные запи­си — книги, тексты. И поэтому мы всегда к ним обращаемся, а в науке мы обращаемся часто просто к анонимно зафикси­рованной формуле. Нам не обязательно добираться до ориги­нала текста. А вот в философии существует эта интуитивно несомненная задача всегда обращаться к оригиналу. Мы ведь не будем просто выжимку из Платона в качестве знания вос­производить, а нас интересуют диалоги Платона, облик Пла­тона. И не психологический облик, а облик бытийный, где на собственной плоти и крови, на риске собственной жизни, на собственном теле осуществлялся некий бытийно-личност­ный эксперимент, который нам остается как изобретенная форма жизни. И понятно из того, что я говорю, какое фунда­ментальное отношение философия имеет к личности или ко всему тому, что в принципе могло бы сконструироваться или чему мы могли бы научиться в качестве личностного дейст­вия. То есть сама конструкция возможного личностного дейст­вия включает в себя элементы философской процедуры. При­чем философская процедура необязательно должна быть про­фессиональной, специальной. Но она будет философской. Иногда даже бывают такие философские эпохи, внутри кото­рых самые богатые построения философских систем начинают­ся, когда накоплен достаточно большой материал реального философствования не профессионалами, академическими философами, а учеными, художниками, философствующими внут­ри своих собственных знаний, реально философствующими.

Так вот, я хотел сказать в завершение еще несколько та­ких оговаривающих, предупредительных, что ли, вещей. Я ведь с самого начала сказал, что не развиваю никакой фило­софской теории личности. И теперь снова возвращусь к это­му предупреждению, уже несколько иными словами. Вообще, личность, как и человек, не есть предмет философии. Пред­метом философии является та задача, о которой я перед этим говорил. Философия выполняет эту задачу, строя опреде­ленного рода предельную ситуацию. Она вводит предельные объекты, в том числе Я, Бог и т. д., чтобы на этих объектах обсуждать определенные проблемы. Без введения предельных и экспериментальных (в том смысле, о котором я говорил) представлений не существует философской деятельности. Фи­лософия — это всегда мышление-на-пределах. Но оно не есть мышление о человеке или личности, хотя результатом фило­софствования всегда является личность. Я не говорю, что лич­ность является только результатом философствования, я гово­рю — в том числе. Но во всяком случае, результатом фило­софствования всегда является личность, хотя и не в том смыс­ле, что она предмет философстовования. Я как-то однажды уже приводил этот пример: нельзя сказать, что предметом жи­вописца является краска, хотя она составная часть предмета, изображенного на полотне. Точно так же и в философии. Я бы сказал, что это как бы материал движения и средства, а в целом философия есть часть той протоплазмы, которой пи­таются и в которой воссоздаются человеческие феномены. То есть я говорил вам о трансцендировании, о пространстве, ко­торое наполняется символами, высоко организованными струк­турами, например, предметами искусства, ритуалом, нормами и пр., и это — протоплазма человеческих явлений. Или, если угодно, божественная среда человеческих явлений, в том смысле, что это не есть натуральная среда. Она не дана. Ее не существует. И вот философия участвует в создании такой протоплазмы, вводя в нее некоторые представления, которые 1 являются специфическим ее продуктом.

Значит, с одной стороны, философия как работа на преде­лах, а с другой — личность, о которой, резюмируя то, что я говорил, личность, которую мы интуитивно узнаем через лич­ностный поступок, не вытекающий из конкретного, частного: частной системы морали, частной юридической системы. Тогда это личность. Но личность, она — как участие, жизнь в этой протоплазме как среде, о которой я говорил и которая натурально не существует. И личностным вопросом является прежде всего тот, который адресует к себе человек и который я выражу следующим образом: общество и история могут нас наказывать, но с тем, как нас наказало общество — скажем, нам дали пять лет тюрьмы, — с этим можно прожить, с этим можно жить. А вот о чем-то, что человек адресует самому себе иногда, бывает невозможно прожить. То есть это серьезнее, чем любая оценка, вытекающая из конкретных мо­ральных, юридических установлений.

...Я хотел бы еще сказать, что мысль, которая вытекает из всего вышесказанного, резюмирует не проблему и философии, и личности, а истоки этих проблем: т. е. искусственность человеческого феномена, необходимость усилия и пр., могут позволить нам сделать вывод, что человечество в каком-то смысле можно определить как эксперимент или авантюру быть человечеством. И, естественно, эта попытка может удасться, а может и не удасться. Вот и все. Филосо­фия — поддержание и сохранение определенных традиций личностного бытия. Поэтому это всегда — диалог с философами прошлого так же, как память об отцах.

Л. Н. Анциферова. Разрешите мне задать такой вопрос, мне кажется, очень существенный и для философской, и для нашей психологической работы. Вопрос следующий. Где мож­но усмотреть истоки той активности, которая позволяет лич­ности, человеку, как вы сказали, трансцендировать, т. е. выходить и за свои пределы и за пределы этих, хорошо сложив­шихся, исторически вроде оправдавших себя сильных структур? А он все-таки выходит за их пределы. Он все-таки их преобразует, меняет. Вот в чем же истоки этой активности, и как можно на определенных этапах воздействовать на эту личностную активность?

М. К. Мамардашвили: Ну, конечно, очень трудно отве­тить на этот вопрос, потому что истоки этой активности уходят не то что в незапамятные времена, уходят вообще в сами основания и в появление человеческой жизни как особой вещи, но как-то очертить важные для нас контуры проблемы можно. То есть сама эта активность (возникновение ее в со­ставе космоса) связана с тем, что появление человека совпа­дает с образованием какого-то нового жизненного принципа, в широком смысле этого слова. Ну, так же, как мы говорим. что есть какие-то принципы в биологии. Сама жизнь есть ка­кой-то новый принцип в составе космоса, скажем, биологиче­ская жизнь, какой-то другой принцип жизни, принцип функ­ционирования систем, природных систем, который мы ощущаем. Какой-то особый принцип, в отличие, скажем, от механического принципа, и пр.