Наконец, третий подход, вероятно наиболее традиционный, хотя отнюдь не утративший своего значения, — это более или менее интенсивный анализ исторических преданий, фольклора какого-то одного определенного общества с тем, чтобы получить синтетический образ культуры и психологического склада соответствующего народа. Правда, делать выводы о характере народа только на основании его исторических легенд и преданий крайне рискованно. ,
Во-первых, необходимо учитывать фактор времени и социально-исторические сдвиги. Фольклор может отражать ценностные ориентации, которые господствовали на прошлых этапах развития этого общества, но уже не соответствуют его нынешнему состоянию. Как отмечает А. Ф. Анисимов, если в ранних сказаниях, например в нивхских сказках (настунд), «герои как бы безлики, слиты с общей массой рода и племени, даже безымянны, то в чукотских сказаниях они резко индивидуальны, отделены от рода, нередко стоят над ним»34. Это различие явно отражает социальную дифференциацию общества.
Во-вторых, необходимо считаться с тем, что фольклорные мотивы очень часто повторяются в различных обществах, распространяясь методом заимствования, передачи, диффузии. Правда, заимствование сюжетов обычно сопровождается их более или менее значительной трансформацией, и изучение изменений в трактовке одного и того же сюжета у разных народов тоже помогает понять господствующие ценности и установки соответствующих этнических общностей.
В-третьих, трудно сказать, являются ли те или иные темы, повторяющиеся в фольклоре, отражением типичных черт реального поведения людей или же выражают только .их стремления или защитные реакции.
Наконец, последнее по счету, но не по важности: в условиях классового общества различные эпические произведения могут выражать интересы и настроения различных общественных классов. Забвение этого обстоятельства, внеклассовый подход к эпосу порождает ошибки и извращения в его истолковании.
Не меньшее значение, чем изучение народного эпоса, имеет интерпретация различных видов национального искусства — изобразительного искусства, музыки. Живописи и т. д. То, что в любом виде искусства, как профессиональном, так и, в особенности, народном, проявляются характерные особенности народа, его психического склада — истина достаточно старая. «Посмотрите,—писал Гоголь,—народные танцы являются в разных углах мира: испанец пляшет не так, как швейцарец, шотландец, как теньеровский немец, русский не так, как француз, как азиатец. Даже в провинциях одного и того же государства изменяется танец. Северный русс не так пляшет, как малороссиянин, как славянин южный, как поляк, как финн: у одного танец говорящий — у другого бесчувственный; у одного бешеный, разгульный — у другого спокойный; у одного напряженный, тяжелый — у другого легкий, воздушный. Откуда родилось такое разнообразие танцев? Оно родилось из характера народа, его жизни и образа занятий. Народ, проведший горделивую и бранную жизнь, выражает ту же гордость в своем танце; у народа беспечного и вольного та же безграничная воля и поэтическое самозабвение отражаются в танцах; народ климата пламенного оставил в своем национальном танце ту же негу, страсть и ревность»35. Какие темы освещаются в искусстве, как трактуются различные стороны общественной и личной жизни, какова символика художественных образов — все это представляет собой некоторую целостность, расшифровка которой очень многое говорит нам о характере народа, создавшего соответствующее искусство. Особенно ценно при этом комплексное изучение, когда берутся параллельно живопись, музыка, скульптура, архитектура, литература и прослеживаются общие черты, выражающиеся. в различных видах искусства.
Однако интерпретация национальных особенностей искусства представляет не меньшие трудности, чем интерпретация проективных тестов или других индивидуально-психологических сведений. Во-первых, как справедливо замечает М. С. Каган, «известный «национальный ореол» может быть свойствен многим элементам формы во всех видах искусства, но интенсивность и определенность этого «ореола» далеко не одинаковы. Мы прекрасно представляем себе, например, отличие интонационного строя русской песни и итальянской, отличие мотивов украинского орнамента и узбекского, отличие пластических структур в армянском и китайском зодчестве, но мы не знаем, что такое «русский рисунок», «немецкий колорит», «испанская перспектива», «английские пропорции», «итальянская архитектоника», «грузинская композиция», «украинская гармония», лишь в редких случаях печать национального своеобразия задевает эти грани художественной формы»36.
Во-вторых, довольно трудно сказать, какие именно психологические особенности стоят за теми или иными элементами художественной формы. Это можно было бы сделать только в том случае, если бы эстетический анализ особенностей художественного творчества того или иного народа был поставлен в четкую связь с особенностями его психологии, изученными точными психологическими методами. Но таких методов до сих пор не существует. Поэтому интерпретация национальных особенностей искусства, как и характеристика психического склада того или иного наряда, большей частью сводится к отдельным более или менее общим замечаниям, впечатлениям, образам, не отливаясь в строгие научные понятия.
Ценным инструментом этнопсихологии является сравнительное языкознание. Строй языка теснейшим образом связан с глубинными психическими процессами. Напомним, что, согласно некоторым данным, иероглифическое письмо вовлекает в работу несколько иные зоны коры головного мозга и в несколько иной взаимозависимости, чем письмо фонетическое37. Многое может дать также изучение грамматических форм. «Логика в своих основных начертаниях общечеловечна, грамматика национальна», — пишет Р. А. Будагов38.
Короче говоря, современная наука с разных сторон подходит к исследованию национального характера, и она действительно располагает большим эмпирическим материалом об этнических различиях. Однако интерпретация этих данных оставляет желать много лучшего. Все ученые сходятся на том, что различные этнические группы обладают большей или меньшей психологической спецификой. Но как только доходят до объяснения этой специфики, мнения расходятся. В немарксистском обществоведении существуют три главные интерпретации национального характера (психического склада нации): биологическая и социально-историческая.
Определение эмоций и основные аспекты их изучения: явление, состояние, процесс. Специфика психического отражения в эмоциях. Эмоции и познание. Эмоции и мотивация. Эмоция как феномен. Эмоция как состояние: выражение эмоций и их физиологические корреляты. Эмоция как процесс: условия возникновения и закономерности протекания эмоций. Теория Джемса-Ланге, ее физиологический и психологический аспекты.
Эмоциональные состояния. Аффекты, их психологическая характеристика, диагностика аффективных следов. Стресс. Тревожность: ситуативный и индивидуальный (личностный) аспекты. Фрустрация и реакции на нее. Предметно-ситуативные эмоции. Чувства и развитие личности.
Овладение эмоциональной сферой и способность к саморегуляции поведения. Эмоции и личность. Представление об эмоциях в различных видах психотерапии.
Вопросы для семинарских занятий
Определение и функции эмоций. Условия возникновения эмоций и закономерности их протекания.
Выражение эмоций. Теория Джемса-Ланге.
Классификация эмоций.
Аффект. Диагностика аффективных следов. Представление о стрессе.
Тревожность, два аспекта ее изучения.
Фрустрация: характеристика состояния и реакций на него.
Эмоции и личность. Клиническое описание и анализ эмоций. Представление об эмпатии.
Физиологи, с таким усердием исследовавшие на протяжении последних лет функции мозга, ограничились объяснением его когнитивных и волевых процессов. Выделяя в мозге сенсорные и моторные центры, они обнаружили, что их деление в точности соответствует выделенным в эмпирической психологии простейшим элементам перцептивной и волевой сфер психики. Но сфера пристрастного в душе, ее желания, ее удовольствия и страдания, а также ее эмоции во всех этих исследованиях игнорировались...
Но уже сейчас можно быть уверенным, что из двух положений, характеризующих эмоции, одно должно быть верным: либо о ни локализуются в отдельных и специальных центрах, связанных только с ними, либо они соответствуют процессам, происходящим в моторных и сенсорных центрах... Если верно первое, то следует отвергнуть распространенную точку зрения и считать кору не только поверхностью для «проекции» каждой воспринимаемой точки и каждой мышцы тела. Если верно последнее, мы должны спросить, является ли эмоциональный «процесс» в сенсорном или моторном центре чем-то особенным, или же он сходен с обычными перцептивными процессами, совершающимися, как сейчас признается, в этих центрах. Задача этой работы — показать, что последняя альтернатива больше похожа на правду. <...>
Прежде всего, я должен оговориться, что буду рассматривать здесь только те эмоции, которые имеют отчетливое телесное выражение. Большинство читателей, по-видимому, согласится с тем, что существуют переживания удовольствия и неудовольствия, интереса и взволнованности, тесно связанные с психическими процессами, но не имеющие явной телесной экспрессии. Определенные сочетания звуков, линий, цветов приятны, другие — неприятны, но сила этих переживаний может быть недостаточной, чтобы увеличить частоту пульса или дыхания или вызвать движения тела или лица. Некоторые последовательности мыслей очаровывают нас в такой же мере, в какой другие утомляют. Настоящее интеллектуальное наслаждение — решить задачу, и настоящее интеллектуальное мучение отложить ее нерешенной. <...> Мы оставим в стороне все случаи такого рода переживаний и сосредоточим внимание на более сложных случаях, при которых волна определенных телесных изменений сопровождает восприятие интересных зрительных воздействий или звуков, или захватывающий ход мыслей. Удивление, любопытство, восторг, страх, гнев, вожделение, алчность и тому подобное являются названиями психических состояний, которыми человек в таких случаях охватывается. Телесные изменения называют «проявлением» этих эмоций, их «выражением» или «естественным языком»; сами по себе эти эмоции, столь отчетливо обнаруживающиеся как внутренне, так и внешне, можно назвать, стандартными эмоциями.
О такого рода стандартных эмоциях принято думать, что восприятие некоторого факта вызывает душевное волнение, называемое эмоцией, и что это психическое состояние приводит к изменениям в организме. Мой тезис, напротив, состоит в том, что телесные изменения следуют непосредственно за восприятием волнующего факта и что наше переживание этих изменений, по мере того, как они происходят, и является эмоцией. Обычно принято говорить: нам не повезло — мы огорчены и плачем, нам повстречался медведь — мы испугались и обращаемся в бегство, нас оскорбил соперник — мы разгневаны и наносим удар. Защищаемая здесь гипотеза утверждает, что этот порядок событий является неправильным, что одно психическое состояние не сразу вызывается другим, что между ними необходимо вставить телесные проявления и что правильнее говорить: мы огорчены, потому что плачем, разгневаны, потому что наносим удар, испуганы, потому что дрожим, а не наоборот, — мы плачем, наносим удар и дрожим, потому что огорчены, разгневаны или испуганы. Если бы восприятие не сопровождалось телесными изменениями, оно было бы исключительно познавательным, бледным, лишенным колорита и эмоционального тепла. В таком случае мы могли бы видеть медведя и приходить к выводу, что лучше будет обратиться к бегству, или, получив оскорбление, полагать, что мы имеем право ударить, но не могли бы при этом реально переживать страх или гнев.
Высказанная в столь грубой форме, эта гипотеза наверняка разу вызовет недоверие. Между тем не требуется продолжительных или углубленных рассуждений, чтобы смягчить ее парадоксальный характер и, возможно, даже убедить в ее правильности.
Читателю нет необходимости напоминать, что нервная система каждого живого существа предрасположена реагировать определенным образом на определенные воздействия среды. <...> Когда курица видит на земле белый круглый предмет, она не может оставить его; она должна задержаться около него, возвращаться к нему, пока, наконец, его превращение в пушистый движущийся и издающий писк комочек не освободит в ее механизмах совершенно новый ряд действий. Любовь мужчины к женщине, женщины к ребенку, отвращение к змеям и страх перед пропастью тоже могут быть приведены в качестве примеров того, как определенным образом организованные частицы мира с неотвратимостью вызывают весьма специфические психические и телесные реакции до нашего разумного суждения о них и часто в противоположность ему. <...>
Всякое живое существо представляет собой что-то вроде замка, чьи рычаги и пружины предполагают специальную форму ключей, которые не прилагаются к замку с рождения, но которые наверняка найдутся где-то рядом в жизни. Причем к замкам подходят только их собственные ключи. Яйцо никогда не пленит собаку, птица не боится пропасти, змея не испытывает ненависти к себе подобным, олень не питает любви к женщине или ребенку. <...>
Среди этих предрасположенностей, заложенных в нервной системе, конечно же можно усмотреть эмоции, поскольку они могут быть вызваны непосредственно восприятием определенных событий. Еще до того как ребенок узнает что-либо о слонах, он не может не испугаться, увидев слона, издающего трубные звуки и быстро надвигающегося на него. Ни одна женщина не может без восхищения смотреть на хорошенького голенького младенца, а в пустыне никто не может без волнения и любопытства видеть вдалеке человеческую фигуру. Я говорил, что буду рассматривать эти эмоции постольку, поскольку они сопровождаются определенными телесными движениями. Моя первая задача состоит в том, чтобы показать, что эти телесные проявления намного более разнообразны и сложны, чем обычно принято считать.
В ранних книгах по экспрессии, написанных в основном с художественной точки зрения, рассматривались только внешне наблюдаемые проявления эмоций. <...> По мере развития физиологии мы все отчетливее видим, сколь многочисленны и тонки должны быть эти проявления. Исследования Моссо с плетизмографом показали, что не только сердце, но и вся система кровообращения образует нечто вроде резонатора, в котором получает отражение всякое, даже самое незначительное изменение в нашем душевном состоянии. Едва ли какое-либо ощущение возникает без волны попеременного сужения и расширения артерий рук. Кровеносные сосуды живота и периферических частей тела действуют реципрокно. Известно, что некоторые сильные эмоции оказывают значительное влияние на мочевой пузырь и кишечник, железы рта, горла кожи, а также печень и что некоторая степень этого влияния, несомненно, имеет место также и в случае более слабых эмоций. То, что пульс и частота дыхания играют ведущую роль во всех эмоциях, известно слишком хорошо, чтобы приводить доказательства. Столь же примечательна... непрерывная работа произвольных мышц в наших эмоциональных состояниях. Даже если в этих мышцах не происходит внешних изменений, соответственно с каждым настроением меняется их внутреннее напряжение, ощущаемое в виде изменений тонуса. В состоянии депрессии обычно преобладают мышцы-сгибатели, в состоянии восторга или воинственного возбуждения — мышцы-разгибатели. Огромное множество различных сочетаний и комбинаций, в которые способны соединиться эти органические сдвиги, делают в принципе возможным, что каждому, даже слабо выраженному оттенку эмоции соответствует свой уникальный, если его рассматривать в целом, комплекс изменений в теле. <...>
Далее следует отметить, что в тот момент, когда некоторое телесное изменение возникает, — оно нами более или менее ясно переживается. Если читателю никогда не приходилось обращать на это внимания, ему будет интересно и удивительно узнать, как много разных локальных переживаний возникает у него в теле при различных эмоциональных состояниях. <...> На всем свое пространственном протяжении наше тело весьма чувствительно и каждая его частица вносит вклад меняющихся переживаний смутных или ясных, приятных или болезненных — в то общее чувство самого себя, которое непременно есть у каждого. Удивительно, какие незначительные детали способны влиять на это чувствительный комплекс. Когда мы даже слегка чем-нибудь обеспокоены, можно заметить, что главную роль в чувстве тела играет напряжение, часто совсем незначительное, бровей и взгляда. При неожиданном затруднении какая-то неловкость в горле вынуждает нас совершить прочищающее его глотательное движение или слегка откашляться; можно привести еще очень много других примеров. Однако мы занимаемся здесь скорее общими положениями, чем частностями, поэтому, не останавливаясь больше на этих примерах я буду далее придерживаться высказанной точки зрения, что каждое происходящее изменение переживается39.
Я продолжаю настаивать на основной мысли своей теории, которая состоит в следующем. Если мы представим себе некоторую сильную эмоцию и затем постараемся удалить из сознания переживания всех тех телесных симптомов, которые ей свойственны, окажется, что ничего не осталось, нет никакого «психического материала», из которого эта эмоция могла бы образоваться, и что сохраняется лишь холодное и безразличное состояние интеллектуального восприятия. <...> Можно ли вообразить состояние ярости и вместе с тем не представить себе волнения, возникающего в груди, прилива крови к лицу, раздувания ноздрей, сжимания зубов и желания энергичных действий, а вместо всего этого — расслабленные мышцы, ровное дыхание, спокойное лицо? Автор по крайней мере определенно не может. С исчезновением так называемых проявлений ярости полностью исчезает и сама ярость; единственное, что может занять ее место — это некоторое хладнокровное и бесстрастное суждение, относящееся исключительно к области интеллекта и полагающее, что известное лицо или лица за свои грехи заслуживают наказания. То же можно сказать и о печали: чем бы она была без слез, рыданий, боли в сердце и стеснения в груди? Бесчувственным заключением о том, что некие обстоятельства достойны сожаления — ничего больше. То же самое обнаруживает и любая другая страсть. Полностью лишенная телесного выражения эмоция — ничто. <...> Чем тщательнее я изучаю свои состояния, тем сильнее я убеждаюсь в том, что каковы бы ни были мои настроения, привязанности и страсти, все они создаются и вызываются теми телесными изменениями, которые мы обычно называем их выражением или следствием. И мне все больше кажется, что если бы мое тело перестало быть чувствительным, я оказался бы лишен всех эмоциональных переживаний, и грубых, нежных, и влачил бы существование, способное лишь на познание интеллектуальную деятельность. <...>
Но если эмоция представляет собой лишь переживание рефлекторных процессов, вызываемых тем, что мы называем ее «объектом», процессов, возникающих в результате врожденной приспособленности нервной системы к этому объекту, мы немедленно наталкиваемся на такое возражение; у цивилизованного человека большая часть объектов эмоций суть вещи, врожденную адаптацию к которым предполагать было бы нелепо. Большая часть ситуаций, вызывающих стыд, или многие оскорбления чисто условны и изменяются в зависимости от социального окружения. То же относится ко многим случаям страха и желания, меланхолии и сожаления. В отношении по крайней мере этих случаев может показаться, что идеи стыда, желания, сожаления и т. д. должны сначала связаться с этими условными объектами воспитанием и ассоциациями и только затем могут последовать телесные изменения, а не наоборот; почему же этого не может быть во всех случаях?