Материал: Estestvennoe_pravo_i_istoria_pdf

было ли то, что приветствовалось в XIX веке как открытие, на са< мом деле изобретением, т. е. произвольным истолкованием явле< ний давно известных и намного более удовлетворительно истолко< ванных до возникновения «исторического сознания», чем после. Нам приходится задать вопрос о том, не является ли то, что называется «открытием» истории, на самом деле искусственным и импровизи< рованным решением проблемы, которая могла возникнуть только на основе весьма сомнительных посылок.

Я предлагаю следующий контур подхода. «История» на протя< жении веков означала прежде всего политическую историю. Сoответственно, то, что называется «открытием» истории, совер< шила не философия вообще, но политическая философия. Именно своеобразное затруднение политической философии XVIII века и привело к возникновению исторической школы. Политическая философия XVIII века была доктриной естественного права. Она состояла в своеобразном истолковании естественного права, а имен< но, в его специфически новом истолковании. Историзм есть конеч< ный исход кризиса нового естественного права. Кризис нового ес< тественного права или новой политической философии мог стать кризисом философии как таковой только потому, что в новое вре< мя философия как таковая стала окончательно политизированной. Первоначально философия была очеловечивающим поиском веч< ного порядка, и поэтому она была чистым источником человечес< кого вдохновения и стремления. С XVII века философия стала ору< жием и, следовательно, инструментом. Именно эту политизацию фи< лософии принял за корень наших бед один интеллигент, который донес на предательство интеллигентов. Однако же он совершил смертельную ошибку, игнорируя существенную разницу между ин< теллигентами и философами. В этом он остался одураченным тем самым заблуждением, на которое сам и донес. Ибо политизация фи< лософии именно в том и состоит, что разница между интеллигента< ми и философами – разница, известная в прошлом как разница между джентльменами и философами, с одной стороны, и разница между софистами или риторами и философами, с другой, – затуманивает< ся и, в конце концов, исчезает.

II.ЕСТЕСТВЕННОЕ ПРАВО

ИРАЗЛИЧИЕ МЕЖДУ ФАКТАМИ

ИЦЕННОСТЯМИ

Позиция историзма может быть сведена к утверждению, что естественное право потому невозможно, что невозможна филосо< фия в полном смысле этого слова. Философия возможна только в том случае, если существует некий абсолютный или естественный кругозор, в отличие от исторически изменяющихся кругозоров или пещер. Иными словами, философия возможна только в том случае, если человек хотя не способен к постижению мудрости, или к пол< ному пониманию целого, но способен знать, что он не знает, т. е. способен к восприятию фундаментальных проблем и, вместе с тем, фундаментальных альтернатив, которые, в принципе, сопутствуют человеческой мысли. Но возможность философии есть только не< обходимое, но не достаточное условие естественного права. Для воз< можности философии вполне достаточно того, чтобы фундаменталь< ные проблемы всегда оставались теми же самыми; но естественное право невозможно, если невозможно окончательное решение фун< даментальных проблем политической философии.

Если возможна философия вообще, то политическая филосо< фия в частности также возможна. Политическая философия воз< можна, если человек способен к пониманию той фундаментальной политической альтернативы, которая является истинной причиной эфемерных или случайных альтернатив. Однако если политическая философия ограничена в понимании фундаментальной политичес< кой альтернативы, то она не имеет никакого практического значе< ния. Она будет не в силах ответить на вопрос, чтó является оконча< тельной целью мудрого поступка. Ей придется поручить ключевое решение слепому выбору. Целая плеяда политических философов от Платона до Гегеля и, конечно, все приверженцы естественного права допускали, что фундаментальная политическая проблема под< дается окончательному решению. Это допущение, в конечном сче< те, покоилось на сократовском ответе на вопрос, как должно жить человеку. Понимая, что мы несведущи в самых важных вещах, мы в то же время понимаем, что самая важная для нас вещь, или вещь

единственно необходимая, есть поиски знания самых важных ве< щей, или поиски мудрости. То, что этот вывод не лишен политичес< ких последствий, известно каждому читателю платонового Государ ства или аристотелевой Политики. Правда, успешный поиск мудро< сти может привести к тому, что мудрость не единственно необходимая вещь. Но этот результат был бы обязан своей значимостью тому факту, что он есть результат поиска мудрости, – само отрицание разума должно быть разумным отрицанием. Невзирая на то, затрагивает ли эта возможность обоснованность сократовского ответа, извеч< ный конфликт сократовского и антисократовского ответа произ< водит впечатление, что сократовский ответ столь же произволен, сколь и его противоположность, или что этот извечный конфликт неразрешим. Соответственно, многие современные ученые<обще< ствоведы, не являющиеся приверженцами историзма, т. е. допуска< ющие существование фундаментальных и неизменных альтернатив, отрицают, что человеческий разум способен разрешить конфликт между этими альтернативами. Естественное право, таким образом, отвергается сегодня не только потому, что вся человеческая мысль считается исторической, но также и потому, что считается, что су< ществует множество неизменных принципов права или добра, ко< торые конфликтуют друг с другом, и что превосходство ни одного из них над другими не может быть доказано.

По существу, это та позиция, которую занимал Макс Вебер. Наше обсуждение будет ограничено критическим анализом точки зрения Вебера. Никто после него не посвятил столько интеллекта, стара< ния и почти фанатической преданности основной проблеме обще< ственных наук. Каковы бы ни были его ошибки, он – величайший ученый<обществовед нашего века.

Вебер, считавший себя последователем исторической школы1, наиболее тесно приблизился к историзму, и можно привести вес< кие доводы в пользу того, что его оговорки против историзма были вялыми и несовместимыми с основной тенденцией его мышления. Он порвал с исторической школой не потому, что она отказалась от естественных норм, т. е. всеобщих и объективных норм, но потому, что она пыталась установить стандарты, которые были бы особен< ными и действительно историческими, но при этом оставались бы

1 Gesammelte politische Schriften, p. 22; Gesammelte Aufstätze zur Wissenschaftslehre, p. 208.

II. ЕСТЕСТВЕННОЕ ПРАВО И РАЗЛИЧИЕ МЕЖДУ ФАКТАМИ И ЦЕННОСТЯМИ 41

объективными. Он возражал исторической школе не потому, что она затуманивала идею естественного права, но потому, что она сохраняла естественное право в историческом обличии, вместо того, чтобы отвергнуть его полностью. Историческая школа придавала естественному праву исторический характер, настаивая на этничес< ком характере всякого подлинного права, или сводя всякое подлин< ное право к уникальному духу народов, а также полагая, что исто< рия человечества есть осмысленный процесс или процесс, управ< ляемый умопостигаемой необходимостью. Вебер отвергал оба положения как метафизические, т. е. как основанные на догмати< ческой посылке, что реальность разумна. Поскольку Вебер полагал, что реальное всегда индивидуально, он мог сформулировать посыл< ку исторической школы и в следующих терминах: индивидуальное есть эманация общего или целого. По мнению Вебера, однако, ин< дивидуальный или частный феномен может быть понят только как результат других индивидуальных или частных феноменов и никог< да как результат целого, такого как народный дух. Пытаться объяс< нить исторический или уникальный феномен, возводя его к обще< му закону или к уникальному целому, значит произвольно принять, что существуют непостижимые или недоступные анализу силы, ко< торые движут историческими личностями2. Не существует «смыс< ла» истории кроме «субъективного» смысла или замыслов, которые вдохновляют исторических личностей. Но сила этих замыслов на< столько ограничена, что их актуальные последствия в большинстве случаев полностью непреднамеренны. Тем не менее, актуальные по< следствия – историческая судьба, – не спланированные ни Богом, ни человеком, формируют не только наш жизненный путь, но и сами наши мысли, и особенно определяют наши идеалы3. Вебер всё еще находился под сильным впечатлением идеи науки, чтобы безогово< рочно принять историзм. Можно даже полагать, что первичным мотивом его оппозиции исторической школе и историзму была преданность той идее эмпирической науки, которая преобладала в его время. Идея науки принуждала его настаивать на том факте, что наука как таковая независима от Weltanschanung: как естественная, так и общественная науки претендуют на то, чтобы быть одинаково обоснованными как для людей запада, так и для китайцев, т. е. для

людей, чьи «взгляды на мир» радикально различны. Историческое происхождение науки нового времени – факт ее западного возник< новения – не имеет никакого отношения к ее обоснованности. Не имел Вебер никаких сомнений в том, что наука нового времени бе< зусловно выше любых ранних форм осмысления мира природы и общества. Это превосходство может быть объективно установлено обращением к принципам логики4. Однако в сознании Вебера воз< никла следующая трудность, в особенности относительно обществен< ных наук. Он настаивал на объективной и универсальной обосно< ванности общественной науки настолько, насколько она есть кор< пус истинных утверждений. Тем не менее, эти утверждения – только часть общественной науки. Они являются результатами научного исследования или ответами на определенные вопросы. Вопросы, которые мы адресуем общественным феноменам, зависят от направ< ления нашего интереса или от нашей точки зрения, а последние – от наших ценностных представлений. Но ценностные представле< ния исторически относительны. Следовательно, суть общественной науки радикально исторична, ибо концептуальные рамки обществен< ных наук целиком определяются ценностными представлениями и направлением интереса. Соответственно, бессмысленно говорить

о«естественной системе отсчета» или ожидать окончательной сис< темы основных понятий: все системы отсчета эфемерны. Каждая концептуальная схема, используемая общественной наукой, выра< жает базовые проблемы, и эти проблемы изменяются вместе с из< менением социальной и культурной обстановки. Общественная на< ука неизбежно есть понимание общества с точки зрения настояще< го. А транс<историческими являются только полученные сведения

офактах и их причинах. Точнее, транс<исторической является обо< снованность этих полученных данных; но важность или значимость любых данных зависит от ценностных представлений и, следова< тельно, от исторически изменяющихся принципов. В конечном счете, это применимо к каждой науке. Всякая наука предполагает, что наука ценна, но это предположение есть продукт определенной культуры и, следовательно, исторически относительно5. Тем не ме< нее, конкретные и исторические ценностные представления, кото< рых существует бесконечно большое разнообразие, содержат эле< менты транс<исторического характера – основные ценности так же вечны, как и законы логики. Это признание вечных ценностей бо<

4 Wissenschaftslehre, pp. 58–60, 97, 105, 111, 155, 160, 184.

II. ЕСТЕСТВЕННОЕ ПРАВО И РАЗЛИЧИЕ МЕЖДУ ФАКТАМИ И ЦЕННОСТЯМИ 43

лее значимо отделяет позицию Вебера от историзма. Основа его отрицания естественного права – не столько историзм, сколько сво< еобразное представление о вечных ценностях6.

Вебер никогда не объяснял, что он понимает под «ценностями». Он в первую очередь сосредоточился на отношениях ценностей к фактам. Факты и ценности абсолютно разнородны, как прямо де< монстрирует абсолютная разнородность проблем фактов и проблем ценностей. Невозможно сделать вывод из любого факта о его цен< ностных свойствах, и мы не можем сделать заключение о фактич< ности чего<либо из его ценности или желательности. Ни приспо< собленчество, ни принятие желаемого за действительное не под< тверждаются разумом. Доказательство, что данный общественный строй есть цель исторического процесса, ничего не говорит о цен< ности или желательности этого строя. Демонстрируя, что опреде< ленные религиозные или этические представления имеют самый значительный эффект или не имеют эффекта вовсе, ничего невоз< можно сказать о ценности этих представлений. Понять фактичес< кую или возможную оценку – нечто совершенно отличное от одоб< рения или прощения этой оценки. Вебер утверждал, что абсолют< ная гетерогенность фактов и ценностей неизбежно влечет за собой нейтральность общественной науки: общественная наука отвечает на вопросы о фактах и их причинах, она не компетентна отвечать на вопросы о ценности. Он решительно настаивал на роли ценнос< тей в общественной науке: объекты общественной науки и опреде< ляются «ссылкой на ценности». Без такого «обращения» не было бы ни фокуса интересов, ни разумного выбора тем, ни принципов различения относящихся и не относящихся к делу фактов. Благода< ря «ссылке на ценности» объекты общественных наук возникают из океана или болота фактов. Но не менее решительно Вебер наста< ивал на фундаментальном отличии между «ссылкой на ценности» и «оценочными суждениями»: утверждение, например, что нечто от< носится к делу политической свободы, ничего не говорит за или против политической свободы. Ученый<обществовед не оценивает объекты, определенные «ссылкой на ценности»; он только объяс< няет их, прослеживая их причины. Ценности, на которые ссылают< ся общественные науки и из которых выбирает действующий чело< век, нуждаются в прояснении. Это прояснение есть функция обще<

6Ibid., pp. 60, 62, 152, 213, 247, 463, 467, 469, 472; Politische Schriften, pp. 22, 60.

ственной философии. Но даже общественная философия не в со< стоянии разрешить критические проблемы ценности. Она не спо< собна отвергнуть оценочные суждения, которые не противоречат сами себе7.

Вебер утверждал, что его идея «свободной от ценности» или этически нейтральной общественной науки полностью оправдана тем, что он рассматривал как наиболее фундаментальное из всех противоречий, а именно, противоречие Есть и Должно, или проти< воречие реальности и нормы или ценности8. Но заключение от ра< дикальной гетерогенности Есть и Должно к невозможности оцени< вающей общественной науки явно не обосновано. Допустим, что мы имеем подлинное знание о справедливости и несправедливос< ти, или о Должном, или об истинной системе ценностей. Это зна< ние, не будучи производным эмпирической науки, законно направ< ляло бы всякую эмпирическую общественную науку; оно было бы основой всякой эмпирической общественной науки. Ибо обществен< ная наука должна быть полезной на практике. Она пытается найти средства для достижения данных целей*. Для этого она должна по< нять эти цели. Даже в случае, если цели «заданы» иным образом, чем средства, но цели и средства связаны друг с другом, следова< тельно, «цель относится к той же науке, что и средства»9. Если су< ществовало бы подлинное знание целей, это знание было бы есте< ственным руководством для поиска средств. Не было бы резона поручать изучение целей общественной философии, а поиск средств самостоятельной общественной науке. Базируясь на подлинном знании истинных целей, общественная наука искала бы соответству< ющие тем целям средства; она подводила бы к объективным и опре< деленным ценностным суждениям относительно политики. Обще< ственная наука была бы истинно политикоопределяющей, если не сказать архитектонической наукой, а не просто поставщиком све< дений для реальных вершителей политики. Истинной причиной,

II. ЕСТЕСТВЕННОЕ ПРАВО И РАЗЛИЧИЕ МЕЖДУ ФАКТАМИ И ЦЕННОСТЯМИ 45

по которой Вебер настаивал на этически нейтральном характере как общественной науки, так и общественной философии, была, таким образом, не его вера в фундаментальное противоречие Есть

иДолжно, но его вера в то, что невозможно существование сколь< нибудь подлинного знания Должного. Он отказал человеку в какой< либо науке, эмпирической или рациональной, в каком<либо знании, научном или философском, истинной системы ценностей: истин< ная система ценностей не существует, а существует множество цен< ностей одного и того же ранга, чьи требования конфликтуют друг с другом и чьи конфликты не могут быть разрешены человеческим разумом. Общественная наука или общественная философия спо< собны не более чем только выявить этот конфликт и все его след< ствия; решение должно быть предоставлено свободному, нерацио< нальному решению каждого индивида.

Яутверждаю, что веберовский тезис неизбежно ведет к ниги< лизму или к той точке зрения, что каждое предпочтение, каким бы оно ни было злым, порочным или безумным, должно быть признан< ным перед судом разума столь же законным, как и любые другие предпочтения. Безошибочный признак этой неизбежности представ< ляет утверждение Вебера о перспективах Западной цивилизации. Он видел следующую альтернативу: либо духовное возрождение («со< вершенно новые пророки или могучий ренессанс прежних мыслей

иидеалов»), либо «механизированное оцепенение, подлакирован< ное некоего рода конвульсивным ощущением самозначительности», т. е. угасание всяческих человеческих возможностей, кроме возмож< ности «бездуховных специалистов и бессердечных сластолюбцев». Оказавшись лицом к лицу с этой альтернативой, Вебер почувство< вал, что решение в пользу той или другой возможности должно быть суждением ценности или веры и, следовательно, должно лежать за пределами компетенции разума10. Это равносильно допущению, что образ жизни «бездуховных специалистов и бессердечных сластолюб< цев» может быть настолько же оправданным, как и образ жизни, рекомендованный Амосом или Сократом.

Чтобы понять это более ясно и понять в то же время, как Вебер мог скрывать от самого себя нигилистические следствия своего уче< ния о ценностях, мы должны проследить его мысли шаг за шагом.

10 Ср. Religionssoziologie, I, 204, с Wissenschaftslehre, pp. 469–70 and 150– 51.

Следуя за ходом его мысли к ее завершению, мы неминуемо достиг< нем той точки, за которой сцена омрачается тенью Гитлера. К сожа< лению, невозможно обойти молчанием то, что в нашем исследова< нии мы должны избежать заблуждения, которое в последние десяти< летия часто употреблялось в качестве подмены reductio ad absurdum – reductio ad Hitlerum*. Никакая точка зрения не отвергается из<за того факта, что ее, как оказалось, разделял Гитлер.

Вебер начал с комбинации представлений Канта, как их по< нимали некоторые неокантианцы, и представлений историчес< кой школы. От неокантианцев он заимствовал общее представ< ление о характере как науки, так и «индивидуальной» этики. Со< ответственно, он отвергал утилитаризм и все формы эвдемонизма. От исторической школы он заимствовал точку зрения, что не существует такого общественного или культурного строя, кото< рый мог бы считаться действительно справедливым или рациональ< ным строем. Он объединял эти две позиции посредством разли< чения нравственных заповедей (или этических императивов) и культурных ценностей. Нравственные заповеди апеллируют к нашей совести, тогда как культурные ценности апеллируют к чув< ствам: индивид обязан исполнять свой нравственный долг, тогда как то, хочет ли он осуществлять культурные идеалы или нет, за< висит всецело от его произвольного желания. Культурные идеа< лы или ценности лишены специфического обязывающего харак< тера нравственных императивов. Эти императивы имеют свое собственное достоинство, к признанию которого Вебер, по<ви< димому, весьма серьезно относился. Но именно вследствие фун< даментального различия между нравственными заповедями и куль< турными ценностями этика, в собственном смысле слова, безмол< вна в отношении культурных и социальных вопросов. Несмотря на то, что джентльмены или порядочные люди неизбежно схо< дятся во взглядах на нравственные проблемы, они совершенно законно расходятся во мнениях на такие вещи, как готическая архитектура, частная собственность, моногамия, демократия и

т.д.11

* – сведение к абсурду – сведение к Гитлеризму (лат.). – Прим. перев.

11Politische Schriften, p. 22; Religionssoziologie, I, 33–35; Wissenschaftslehre, pp. 30, 148, 154, 155, 252, 463, 466, 471; Soziologie und Sozialpolitik, p. 418.

II. ЕСТЕСТВЕННОЕ ПРАВО И РАЗЛИЧИЕ МЕЖДУ ФАКТАМИ И ЦЕННОСТЯМИ 47

Таким образом, это приводит нас к мысли, что Вебер допускал существование абсолютно обязательных рациональных норм, а именно, нравственных императивов. Однако сразу же вслед за этим понятно, что то, что он говорил о нравственных заповедях, есть не более чем след той традиции, в которой он был воспитан и которая на самом деле никогда не прекращала руководить им как человеком. Что он в действительности полагал, так это то, что этические импе< ративы столь же субъективны, как и культурные ценности. Соглас< но ему, столь же законно отвергать этику во имя культурных ценно< стей, сколь и отвергать культурные ценности во имя этики, или принять любую не противоречащую себе комбинацию обоих типов норм12. Это решение было неизбежным следствием его представле< ний об этике. Он не смог примирить свою точку зрения, что этика безмолвна в отношении справедливого общественного строя, с нео< споримой этической уместностью социальных проблем, не «реля< тивизируя» этики. На этой основе он развивал свою концепцию «личности» или достоинства человека. Истинный смысл «личнос< ти» зависит от истинного смысла «свободы». Предварительно мож< но сказать, что человеческое деяние свободно в той мере, в какой оно не подвержено внешнему принуждению или непреодолимым эмоциям и при этом руководствуется разумными соображениями о средствах и целях. Однако истинная свобода требует целей опреде< ленного сорта, и эти цели должны быть восприняты определенным образом. Эти цели должны быть основаны на конечных ценностях. Достоинство человека, его существо, вознесённое гораздо выше всего только естественного или выше всего животного, заключается в его самостоятельном установлении основных ценностей, в придании этим ценностям характера неизменных целей и в рациональном выборе средств для достижения этих целей. Достоинство человека заключается в его автономии, т. е. в свободном выборе индивидом своих собственных ценностей или своих собственных идеалов, в повиновении предписанию: «Стань тем, что ты есть»13.

На этой стадии мы еще имеем нечто похожее на объективную норму, категорический императив: «Дóлжно иметь идеалы». Этот императив «формален»; он не определяет никоим образом содер< жание идеалов, но может еще казаться устанавливающим некий

12Wissenschaftslehre, pp. 38, n. 2, 40–41, 155, 463, 466–69; Soziologie und Sozial politik, p. 423.

13Wissenschaftslehre, pp. 38, 40, 132–33, 469–70, 533–34, 555.