Материал: Estestvennoe_pravo_i_istoria_pdf

где дух прозелитизма является существенной частью». Французская революция поэтому имеет некоторое сходство с Реформацией. Од< нако «этот дух всеобщей политической распри», или эта «вооружен< ная доктрина», «отделена от религии» и фактически атеистична; «теоретическая доктрина», руководящая Французской революцией, является чисто политической. Но, так как эта революция расширя< ет власть политики до религии и «даже до конституции человечес< кого разума», она есть первая «полная революция» в истории чело< вечества. Её успех, однако, не объясняется теми политическими принципами, которые вдохновляют ее. Эти принципы во все вре< мена имели мощную привлекательность, поскольку «очень льстят естественным склонностям бездумной толпы». Поэтому были и рань< ше бунтарские попытки, «основанные на этом праве людей», напри< мер, Жакерия и восстание Джона Бола в средние века и усилия край< него крыла во время Гражданской Войны в Англии. Но никакая из этих попыток не была успешной. Успех Французской революции мож< но объяснить на основании только той одной из ее черт, которая отличает ее от всех аналогов. Французская революция – первая «фи< лософская революция». Это первая революция, совершённая лите< раторами, философами, «чистокровными метафизиками», «не в качестве подчиненных орудий и глашатаев подстрекательства к мятежу, но в качестве главных организаторов и руководителей». Это первая революция, в которой «дух честолюбия связан с духом спе< куляции*»78.

В противостоянии вторжению духа спекуляции в область прак< тики или политики Бёрк, можно сказать, восстановил прежнюю точку зрения, по которой теория не может быть единственным или дос< таточным руководством для практики. Он, можно сказать, возвра< тился, в особенности к Аристотелю. Но, не говоря уже о других оценках, надо сразу же добавить, что никто до Бёрка не говорил об этом предмете так выразительно и сильно. Можно даже сказать, что, с точки зрения политической философии, замечания Бёрка о про< блеме теории и практики являются самой важной частью его рабо<

* – в оригинале: «speculation», термин, означающий «теоретизи< рование», «умозрительные построения», оторванные от реаль< ности, надуманные теории. – Прим. перев.

78 Ibid., II, 284–87, 299, 300, 302, 338–39, 352, 361–62, 382–84, 403– 05, 414, 423–24, 527; III, 87–91, 164, 350–52, 354, 376, 377, 379, 442–43, 456–57; V, 73, 111, 138, 139, 141, 245, 246, 259 (курсив в оригинале).

ты. Он говорил об этой проблеме выразительнее и сильнее, чем Ари< стотель, в особенности потому, что ему пришлось бороться с но< вым и сильнейшим видом «спекуляции», с политическим доктри< нерством философского происхождения. Он обращал критическое внимание на этот «спекулятивный» подход к политике уже значи< тельно раньше Французской революции. За несколько лет до 1789 года он уже говорил о «спекулянтах нашего спекулятивного време< ни». Именно возрастающее политическое значение спекуляции в самом начале его карьеры сильнее всего привлекло внимание Бёр< ка к «старому спору между теорией и практикой»79.

Именно в свете того спора он замыслил свои величайшие поли< тические выступления: не только выступление против Французской революции, но и выступление в поддержку американских колонис< тов. В обоих случаях политические лидеры, против которых высту< пал Бёрк, настаивали на определенных правах: английское прави< тельство настаивало на правах суверена, и французские революци< онеры настаивали на правах человека. В обоих случаях Бёрк действовал одинаково: он подвергал сомнению не столько эти пра< ва, сколько мудрость использования этих прав. В обоих случаях он пытался восстановить подлинно политический подход, в отличие от юридического подхода. Он типично для себя рассматривал юри< дический подход как один из видов «спекуляции» среди таких про< чих, как подход историка, метафизика, теолога и математика. Все эти подходы к политическим вопросам имели общим то, что они не контролируются благоразумием, руководящей добродетелью всей практики. Что бы ни было сказано о правильности бёрковской тер< минологии, здесь достаточно заметить, что в суждении о полити< ческих лидерах, против которых он выступал в двух главных поли< тических деяниях своей жизни, он приписывал отсутствие у них бла< горазумия не столько их страсти, сколько вторжению духа теории в сферу политики80.

Часто говорилось, что Бёрк во имя истории критиковал теории, преобладающие в его время. Как выяснится позже, эта интерпрета< ция не совсем лишена оснований. Но чтобы увидеть ограничения

79Ibid., I, 311; II, 363; III, 139, 356; V, 76; VII, 11.

80Ibid., I, 257, 278, 279, 402, 403, 431, 432, 435, 479–80; II, 7, 25–30, 52, 300, 304; III, 16; V, 295; VII, 161; VIII, 8–9; см. также Ernest Barker, Essays on Government (Oxford, 1945), p. 221.

ее правильности, надо исходить из того факта, что то, что счита< лось поколениями после Бёрка поворотом к Истории, если не ска< зать открытием Истории, было в основном возвращением к тради< ционному пониманию существенных ограничений теории, в отли< чие от практики или благоразумия.

«Спекуляцией» в самом чистокровном виде была бы точка зре< ния, что весь свет, в котором нуждается практика, предоставляется теорией, или философией, или наукой. В противовес этой точке зрения Бёрк утверждает, что теория недостаточна для руководства практикой и, более того, имеет тенденцию вводить практику в заб< луждение81. Практика и, следовательно, практическая мудрость или благоразумие отличаются от теории, во<первых, тем фактом, что они занимаются особенным и изменчивым, тогда как теория зани< мается универсальным и неизменным. Теория, «которая рассмат< ривает человека и дела человека», занимается в основном прин< ципами нравственности и, вместе с тем, «принципами истинной политики, [которые] являются таковыми нравственности в увели< ченном виде» или «правильными целями правления». Знание пра< вильных целей правления не дает никакого знания того, каким об< разом и до какой степени эти цели могут осуществиться здесь и сей< час, при этих особенных обстоятельствах, как неизменных, так и преходящих. И именно обстоятельства придают «каждому полити< ческому принципу его характерный цвет и отличительное воздей< ствие». Политическая свобода, например, может быть или благом, или проклятием в зависимости от разных обстоятельств. «Наука о построении государства, или о его восстановлении, или преобразо< вании» является поэтому – в отличие от знания принципов полити< ки – «экспериментальной наукой, которой нельзя научить a priori». Теория имеет дело не только с правильными целями правительства, но также и со средствами достижения этих целей. Но едва ли суще< ствует какое<либо правило в отношении этих средств, которое было бы универсально обоснованным. Бывают случаи, когда приходится столкнуться даже «с чудовищной необходимостью, когда нравствен< ность соглашается на приостановку собственных правил в пользу собственных принципов»82. Поскольку существует множество таких

81Works, I, 259, 270–71, 376; II, 25–26, 306, 334–35, 552; III, 110; VI, 148; Letters, p. 131.

82Works, I, 185, 312, 456; II, 7–8, 282–83, 333, 358, 406, 426–27, 431, 520, 533, 542–43, 549; III, 15–16, 36, 81, 101, 350, 431–32, 452; V, 158, 216; VI, 19, 24, 114, 471; VII, 93–94, 101.

правил, которые действенны в большинстве случаев, они имеют некоторое правдоподобие, которое на самом деле вводит в заблуж< дение в тех редких случаях, когда их применение было бы смертельно. Такие правила не принимают должным образом во внимание слу< чайность, «которой теоретики редко соизволяют выделить ту очень большую долю, на которую она имеет право во всех человеческих делах». Игнорируя силу случайности и поэтому забывая, что «воз< можно, единственное нравственное обязательство, более или ме< нее определенное, существующее в нашем распоряжении, это забо< та о нашем собственном времени», «они говорят не как политики, но как пророки». Внимание к универсальному или общему может создать некоторую слепоту в отношении особенного и уникально< го. Политические правила, извлеченные из опыта, выражают уро< ки, извлеченные из того, что было удачно или неудачно доныне. Они поэтому неприменимы к новым ситуациям. Иногда новые си< туации возникают как реакции на те самые правила, которые нео< провергнутый опровергнутый прежний опыт провозгласил универ< сально обоснованными: человек изобретателен и в добре, и во зле. Поэтому может случиться, что «опыт, основанный на других дан< ных, [чем реальные обстоятельства данного случая], является са< мой обманчивой из всех вещей»83.

Из этого следует, что ценность истории весьма ограничена. Из истории «можно научиться многой политической мудрости», но только «как привычке, а не как инструкции». История обязана от< вернуть ум человека от «предстоящего дела» к обманчивым анало< гиям, и человек, естественно, склонен поддаваться этому соблазну. Ибо чтобы ясно сформулировать доселе не сформулированное по< ложение, требуется намного больше усилий, чем чтобы истолковать его в свете прецедентов, уже сформулированных. «Я постоянно за< мечаю, – говорит Бёрк, – что большинство людей отстает в полити< ке на пятьдесят лет, если не больше... для них всё уже решено в кни< гах, без напряжения сколь<нибудь значительного прилежания или прозорливости». Это не отвергает того, что политик иногда нужда< ется в истории ради «дела, стоящего перед ним». Разум и здравый смысл категорически требуют от нас, например, «когда бы мы ни столкнулись с трудностями ввиду тех мер, которые мы сами приня< ли, чтобы мы взыскательно пересмотрели эти меры», или чтобы

83 Ibid., I, 277–78, 312, 365; II, 372, 374–75, 383; III, 15–17; V, 78, 153–54, 257.

мы «занялись как можно подробнее историческими деталями». Общая черта истории с практической мудростью – то, что они обе рассматривают особенности; и общая черта истории с теорией – то, что объекты истории, т. е. прошлые действия или дела (acta), не есть объекты действия в строгом смысле (agenda), т. е. дела, кото< рые мы должны делать сейчас. Таким образом, история, или «рет< роспективная мудрость», создает обманчивое убеждение, будто она могла бы «превосходно служить примирению старого спора между спекуляцией и практикой»84.

Ещё одним способом, которым люди пытаются избежать труд< ности ясно формулировать и оперировать сложными положениями, является легализм. Иногда они действуют на основе посылки, что на строго политические вопросы, которые как таковые касаются здесь<и<сейчас, можно полностью ответить, прибегая к помощи за< кона, который как таковой касается универсалий. Имея в виду именно эту разницу между благоразумным и законным, Бёрк иногда называ< ет юридический подход «спекулятивным» или «метафизическим». Он противопоставляет «ограниченный и неизменный» характер юридического, которое «приспособлено к обычным обстоятель< ствам», благоразумному, единственному, что может руководить людь< ми, «когда открывается новая и тревожная сцена»85.

Теория тогда способна на простоту, единообразие или точность, которых практическая мудрость неизбежно лишена. Для теории, которая рассматривает человека и человеческие дела, характерно то, что она касается либо наилучшего или абсолютно справедливо< го строя, либо естественного состояния. В обеих формах теория касается в основном простейшего случая. Этот простой случай ни< когда не представляется на практике; никакой реальный строй не является просто справедливым, и каждый общественный строй су< щественно отличается от естественного состояния. Поэтому прак< тическая мудрость всегда имеет дело с исключениями, модифика< циями, балансами, компромиссами или сочетаниями. «Эти метафи< зические права, входящие в общую жизнь словно лучи света, пронизывающие плотную среду, отклонены законами природы от прямой линии», поскольку «социальные объекты имеют максимально возможную сложность», «первичные права человека» не могут про<

84Ibid., I, 311, 384–85; II, 25; III, 456–57; V, 258.

85Ibid., I, 199, 406–7, 431, 432; II, 7, 25, 28; V, 295.

должаться «в простоте своего первоначального направления»; «и в той мере, в какой [эти права] метафизически истинны, они нрав< ственно и политически ложны». Практическая мудрость, в проти< вовес теории, требует поэтому «самого деликатного и сложного ма< стерства», мастерства, которое вытекает только из длительной и разнообразной практики86.

С другой стороны, Бёрк характеризирует теорию как «утончен< ную» или «рафинированную» и рассмативает простоту или прямо< ту как существенную черту здравой политики: «рафинированная политика всегда была родителем беспорядка». Потребности, кото< рые общество должно удовлетворять, и обязанности, которым оно должно подчиняться, можно сказать, известны всем посредством собственных чувств и собственной совести. Политическая теория поднимает вопрос о наилучшем решении политической проблемы. Для этого, не говоря о другом, она выходит за пределы всеобщего опыта: она «рафинирована». Человек гражданской прозорливости смутно осознает наилучшее решение, но явно осознает, какая моди< фикация наилучшего решения соответствует данным обстоятель< ствам. Если привести современный пример, он осознает тот факт, что в настоящее время возможна только «более широкая, хотя и более простая культура»87. Ясность, необходимая для здравого дей< ствия, не обязательно усиливается усилением ясности наилучшего решения или усиленной ясности любого другого рода: яркий свет башни из слоновой кости или, в данном случае, лаборатории затем< няет политические вопросы, повреждая ту среду, в которой они и существуют. Может понадобиться «самое деликатное и сложное мастерство», чтобы разработать политику, которая соответствует довольно хорошо целям правительства в данной ситуации. Но та< кая политика будет неудачной, если народ не примет ее правильно< сти: «рафинированная политика» деструктивна для веры и, следо< вательно, для полного подчинения. Политика должна быть «очевид< ной», что касается «всех широких оснований политики», тогда как нет необходимости, чтобы «основание особой меры, составляющей часть плана» «соответствовало обычным способностям тех, кто бу< дет пользовать им», или чтобы эта основа была даже раскрыта им. «В наиболее существенной части» «наименее пытливые» могут и дол<

86Ibid., I, 257, 336–37, 408, 433, 500–501; II, 29–30, 333–35, 437–38, 454–55, 515; III, 16; V, 158; VI, 132–33.

87Winston S. Churchill, Blood, Sweat, and Tears (New York, 1941), p. 18.

жны быть, в силу «их чувств и их опыта», «наравне с самыми мудры< ми и сведущими»88.

Более того, практика предполагает привязанность к особенно< му или, точнее, к «своему» (к своему отечеству, своему народу, своей религии и т. п.), тогда как теория непредвзята. Быть привязанным к чему<то означает заботиться о нем, беспокоиться о нем, быть тро< нутым им, участвовать в нем. Практические дела, в отличие от тео< ретических, «доходят до дел и сердец людей». Теоретик как тако< вой интересуется своим положением или положением своей груп< пы не больше, чем любым другим. Он беспристрастен и нейтрален, если не сказать «холоден и апатичен». «Теоретики должны быть нейтральными. Министр не может быть таковым». Действующий человек неизбежно и законно будет расположен к своему; это его обязанность – стать на сторону. Бёрк имеет в виду не то, что теоре< тик не должен делать «ценностные суждения», но то, что в качестве теоретика он сторонник достоинства, невзирая на место и время, где оно обнаруживается; он безоговорочно предпочитает хорошее своему собственному. Действующий человек, однако, интересуется прежде всего своим собственным, тем, что ему является самым близ< ким и самым дорогим, сколь бы ни было оно недостаточно достой< ным. Горизонт практики неизбежно ýже горизонта теории. Откры< вая более широкий кругозор, раскрывая таким образом ограниче< ния любого практического дела, теория может подвергать опасности преданность практике89.

Практика лишена свободы теории также потому, что она не мо< жет ждать: «мы должны подчинять... дела времени». Практическое мышление есть мышление на определенный срок. Оно интересует< ся скорее самым срочным, чем самым желательным. Оно лишено легкости и досуга теории. Оно не позволяет человеку «избежать решения» или отменить суждение. Поэтому оно должно довольство< ваться более низкой степенью ясности или достоверности, чем те< оретическое мышление. Каждое теоретическое «решение» – обра< тимо; действия – необратимы. Теория может и должна начинать снова и снова с самого начала. Сам вопрос о наилучшем общественном

88Works, I, 337, 428–29, 435, 454, 489; II, 26, 30, 304, 358, 542; III, 112, 441; V, 227, 278; VI, 21, 24; VII, 349.

89Ibid., I, 185–86, 324, 501; II, 29, 120, 280–81, 548; III, 379–380; VI, 226; VIII, 458.

строе сводится к тому, чтобы «обсуждать обстоятельства... на осно< ве воображаемого разрушения конституции», т. е. к чему<то такому, что в практическом мышлении считалось бы «дурной привычкой». Практика, в отличие от теории, ограничена прошлыми решениями и, таким образом, тем, что уже установлено. В человеческих делах обладание становится правооснованием*, тогда как в теоретичес< ких делах нет никакой презумпции в пользу общепринятой точки зрения90.

Спекуляция, будучи существенно «частной», имеет дело с исти< ной, невзирая на публичное мнение. Но «государственные меры» или «политические проблемы в основном не касаются истины или лжи. Они относятся к хорошему и плохому». Они относятся к миру и «взаимному удобству», и чтобы удовлетворительно обращаться с ними, требуется «не подозревающее доверие», согласие, договор и компромисс. Политическое действие требует «благоразумного уп< равления настроением народа». Даже когда оно дает «направление...

общему мнению общества», оно должно «следовать... склонности публики». Что бы мы ни думали об «абстрактной ценности голоса народа, ... но мнение, эта великая опора Государства, полностью [за< висит] от этого голоса». Следовательно, легко может случиться, что то, что метафизически истинно, политически ложно. «Общепри< нятые мнения», «допустимые мнения, которые так много вкладыва< ют в публичное спокойствие», не следует сотрясать, хотя они не «безошибочны». Предрассудки надо «ублажать». Политическая жизнь требует, чтобы фундаментальные принципы, которые как таковые выходят за пределы установленной конституции, сдерживались в состоянии спячки. Временные решения проблем преемственности должны «скрываться от глаз», или на них должна быть наброшена «обдуманная, хорошо отточенная вуаль». «Святая вуаль должна быть натянута поверх начал всех правлений». В то время как спекуляция является «новаторской», в то время как «вода» науки «должна вол< новаться, чтобы привести в действие свое преимущество», практи< ку надо сдерживать как можно ближе к прецеденту, примеру и тра< диции: «старый обычай... является великой опорой всех правлений мира». Общество на самом деле покоится на согласии. Но согласия нельзя достичь с помощью одного только рассуждения и в особен<

* Ср. с гегелевским «обладание рождает право». – Прим. перев.

90 Ibid., I, 87, 193, 323, 336, 405; II, 26, 427–28, 548, 552; VI, 19; VII, 127.

ности одного только расчета преимуществ совместной жизни – рас< чета, который может быть выполнен в течение краткого промежут< ка времени, – но единственно с помощью привычек и предрассуд< ков, которые возникают только в течение длительных периодов. В то время как теория отвергает ошибку, предрассудок или суеверие, государственный деятель использует их91.

Вторжение теории в политику может иметь нарушающий и вос< пламеняющий эффект. Никакой реальный общественный строй не является совершенным. «Спекулятивные расследования» неизбеж< но обнаруживают несовершенный характер установленного строя. Если эти расследования вводятся в политическое обсуждение, ко< торое по необходимости лишено «холодности философского рас< следования», они могут «возбуждать недовольство в народе» отно< сительно установленного строя, недовольство, которое может сде< лать разумные реформы невозможными. Вполне допустимые теоретические проблемы становятся на политической арене «про< клятыми вопросами» и возбуждают «дух тяжбы» и «фанатизм». Со< ображения, выходящие за пределы «аргументов государств и царств», должны быть оставлены «философским школам; ибо только там они могут обсуждаться в безопасности»92.

Как можно заключить из предыдущих абзацев, Бёрк не доволь< ствуется защитой практической мудрости от вторжения теорети< ческой науки. Он расходится с аристотелевской традицией, диск< редитируя теорию и особенно метафизику. Он часто употребляет слова «метафизика» и «метафизик» в пренебрежительном смысле. Существует связь между таким употреблением и тем фактом, что он считает естественную философию Аристотеля «недостойной его», тогда как считает эпикурейскую физику «как наиболее приближен< ную к разумной»93.

Существует связь его осуждения метафизики со скептическими тенденциями его современников – Юма и Руссо. Самое малое, что

91Ibid., I, 87, 190, 257, 280, 307, 352, 375, 431, 432, 471, 473, 483, 489, 492, 502; II, 27–29, 33–34, 44, 292, 293, 306, 335, 336, 349, 429–30, 439; III, 39–40, 81,109,110; V, 230; VI, 98, 243, 306–7; VII, 44–48, 59, 60, 190; VIII, 274; Letters, pp. 299–300.

92Works, I, 259–60, 270–71, 432; II, 28–29, 331; IIl, 12, 16, 25, 39, 81, 98–99, 104, 106; VI, 132.

93Ibid., VI, 250–51.

следует сказать, это то, что бёрково отличие теории от практики радикально отличается от аристотелевого, поскольку оно не осно< вано на явном убеждении в окончательном превосходстве теории или теоретической жизни. Для поддержки этого утверждения нам не приходится полностью опираться на общее впечатление от сло< воупотребления Бёрка и направления его мышления. Он написал одну теоретическую работу: «Философское исследование происхождения наших представлений о возвышенном и прекрасном». В этой работе он говорит неполемическим тоном об ограничениях теоретической науки: «Как только мы вступаем хотя бы на один шаг за пределы чувственных свойств вещей, мы попадаем на недоступную нам глу< бину. Всё, что мы делаем после этого, – только лишь слабая борьба, показывающая, что мы находимся в стихии, не принадлежащей нам». Наше знание телесных и умственных явлений ограничено спосо< бом их действия, или их Как; оно никогда не может достичь их По< чему. Само название расследования являет происхождение единствен< ного теоретического произведения Бёрка: оно напоминает Локка и знакомого Бёрка, Юма. О Локке Бёрк говорит, что «авторитет этого великого человека несомненно настолько велик, насколько может быть великим авторитет какого бы то ни было человека». Наиболее важный тезис «Возвышенного и прекрасного» совершенно согласен с британском сенсуализмом и явно противоречит классикам; Бёрк отвергает всякую связь между красотой, с одной стороны, и совер< шенством, гармонией, добродетелью, удобством, порядком, соот< ветствием и любыми подобными «творениями ума» – с другой. Иными словами, он отказывается понимать видимую или чувствительную красоту в свете интеллектуальной красоты94.

Освобождение чувственной красоты от ее традиционно пред< полагаемой направленности на интеллектуальную красоту предве< щает или сопровождает определенную эмансипацию чувства и ин< стинкта от разума, или определенное принижение разума. Именно это новое отношение к разуму объясняет неклассические оберто< ны бёрковых замечаний о разнице между теорией и практикой. Бёр< ково сопротивление новому «рационализму» переходит почти не< заметно в сопротивление «рационализму» как таковому95. То, что

94Ibid., I, 114 и след., 122, 129, 131, 143–44, 155; II, 441; VI, 98.

95В Возвышенном и прекрасном (Sublime and Beautiful) Бёрк говорит, что «наши сады, по крайней мере, решительно утверждают, что мы начинаем чувствовать, что математические идеи не есть ис<