Материал: Estestvennoe_pravo_i_istoria_pdf

результатом исторического знания, но не может быть сведено к историческому знанию. Ибо историческое знание всегда очень от< рывочно и часто весьма сомнительно, тогда как предполагаемый опыт считается глобальным и несомненным. Тем не менее, вряд ли можно сомневаться в том, что предполагаемый опыт, в конечном счете, покоится на некотором количестве исторических наблюде< ний. Вопрос тогда состоит в том, дают ли эти наблюдения право утверждать, что приобретение нового существенного понимания непременно ведет к забвению предыдущего и что прежние мысли< тели никоим образом не могли иметь представления о фундамен< тальных возможностях, попавших в центр внимания в последующие эпохи. Очевидно, неверно говорить, например, что Аристотель не мог представить себе несправедливость рабства, ибо он это пред< ставлял. Но можно сказать, однако, что он не мог представить себе всемирного государства. Но почему? Всемирное государство пред< полагает такое развитие технологии, какое Аристотелю тогда не могло и сниться. Такое развитие технологии, в свою очередь, тре< бовало, чтобы наука рассматривалась по существу состоящей на службе «покорения природы» и чтобы технология была освобож< дена от любого нравственного и политического руководства. Арис< тотель потому не представлял себе всемирного государства, что он был абсолютно уверен, что наука по существу абстрактна и что ос< вобождение технологии от нравственного и политического конт< роля ведет к губительным последствиям: сплав науки и искусств в совокупности с безграничным или бесконтрольным прогрессом технологии создал реальную возможность универсальной и вечной тирании. Только неосторожный человек сказал бы, что точка зре< ния Аристотеля – т. е. его ответы на вопросы о том, является или нет наука в сущности абстрактной и нуждается или нет технологи< ческий прогресс в строгом нравственном или политическом конт< роле, – была опровергнута. Но что бы ни думали о его ответах, не< сомненно, что те фундаментальные вопросы, ответами на которые они являются, тождественны тем фундаментальным вопросами, которые непосредственно касаются нас сегодня. Осознавая это, мы в то же время осознаем, что эпоха, рассматривавшая фундаменталь< ные вопросы Аристотеля как устаревшие, определенно испытыва< ет недостаток ясности в том, какие проблемы являются фундамен< тальными.

История, далекая от оправдания вывода историзма, кажется, скорее подтверждает, что вся человеческая мысль, и определенно вся философская мысль, рассматривает одни и те же фундаменталь<

ные темы или одни и те же фундаментальные проблемы и что суще< ствует, следовательно, некий неизменный каркас, который сохра< няется при всех изменениях человеческого знания как фактов, так и принципов. Этот вывод, очевидно, вполне совместим с тем фак< том, что ясность этих проблем, подход к ним и предложенные ре< шения более или менее различны у различных мыслителей или раз< нятся от эпохи к эпохе. Если фундаментальные проблемы сохраня< ются при всех исторических изменениях, то человеческая мысль способна выйти за пределы своей исторической ограниченности или понять нечто транс<историческое. Дело обстояло бы именно так, даже если было бы верно, что все попытки решить эти пробле< мы обречены на провал, и обречены именно из<за «историчности» «всей» человеческой мысли.

Успокоиться на этом было бы всё равно что считать дело есте< ственного права безнадёжным. Не может быть естественного пра< ва, если всё, что человек мог бы знать о праве, было проблемой права или если вопрос о принципах справедливости допускал бы различ< ные, взаимоисключающие ответы, ни один из которых не мог бы оказаться наилучшим. Не может быть естественного права, если человеческая мысль не может, несмотря на свою существенную не< завершенность, решить проблему принципов справедливости под< линным и поэтому универсально действенным образом. Говоря бо< лее общим языком, не может быть естественного права, если чело< веческая мысль не способна приобрести подлинного, универсально действенного, окончательного знания в ограниченной области или подлинного знания определённых предметов. Историзм не может отвергнуть эту возможность. Ибо само его утверждение подразуме< вает признание этой возможности. Утверждая, что всякая челове< ческая мысль или, по крайней мере, всякая значимая человеческая мысль исторична, историзм признает, что человеческая мысль спо< собна достигнуть некоего весьма важного соображения, которое уни< версально действенно и которое никак не будет задето никакими будущими неожиданностями. Этот тезис историзма не есть обособ< ленное утверждение: он неотделим от точки зрения на основную структуру человеческой жизни. Эта точка зрения имеет тот же са< мый транс<исторический характер или транс<историческое притя< зание, как любая доктрина естественного права.

Этот тезис историзма, таким образом, сталкивается с очевид< ной трудностью, которую невозможно решить, а можно только обой<

ти или затемнить соображениями более тонкого свойства. Историзм провозглашает, что все человеческие представления или верования историчны и поэтому заслуженно обречены на гибель; но сам исто< ризм есть человеческое представление; поэтому историзм может иметь только временное обоснование, или он не может быть безус< ловно истинным. Провозглашать тезис историзма значит уже со< мневаться в нем и тем самым выйти за его пределы. Как действи< тельность историзм претендует на то, что он вынес на свет истину, прочно вошедшую в жизнь, истину, действительную для всякой мысли во все времена: как бы ни изменялась мысль ранее и как она ни бу< дет изменяться впредь, но она всегда остается историчной. Что ка< сается решающего понимания сущности всякой человеческой мыс< ли и вместе с тем сущности или ограничения человеческой приро< ды, то история достигла своего конца*. Приверженца историзма не поражает перспектива того, что историзм может быть заменен в надлежащее время отказом от историзма. Он уверен, что такое из< менение было бы равносильно рецидиву сильнейшего заблуждения человеческой мысли. Историзм процветает благодаря тому, что не< последовательно исключает себя из своего собственного пригово< ра всему человеческому мышлению. Этот тезис историзма внутрен< не противоречив или абсурден. Мы не можем видеть исторический характер «всякой» мысли – т. е. всякой мысли, исключая понима< ние историзма и его следствия, – не выходя за пределы истории, не понимая чего<то транс<исторического.

Если мы называем всякую радикально историческую мысль «все< объемлющим мировоззрением» или частью такого мировоззрения, то мы должны сказать: историзм сам является не всеобъемлющим мировоззрением, но анализом всех всеобъемлющих мировоззрений, изложением сущности всех подобных точек зрения. Мысль, призна<

* В оригинале – «end». Автор «играет» на двусмысленности анг< лийского слова «end»: это и «конец, окончание», и «цель, ре< зультат». История достигла своей цели, а значит, и конца. Всё, дальше идти некуда. В этом же смысле используется слово «end» при обращении к Гегелю (см. стр. 34), но в то же время, ссыла< ясь на Аристотеля (см. далее гл. II, стр. 44), автор использует слово «end» именно в смысле «цели». Обратите внимание, что тот пассаж Аристотеля, который Штраус приводит на стр. 44, оканчивается фразой: «однако цель означает отнюдь не всякий предел, но наилучший» (Аристотель, Физика 194a30–33), кото< рую Штраус уже не приводит: sapienti sat – понимающему доста< точно. – Прим. перев.

ющая относительность всех всеобъемлющих точек зрения, отлича< ется от мысли, очарованной одним мировоззрением или приняв< шей одно мировоззрение. Первая – абсолютна и нейтральна, после< дняя – относительна и пристрастна. Первая есть теоретическое понимание, преступающее пределы истории, последняя – роковое освобождение от обязательств.

Радикальный сторонник историзма отказывается признавать транс<исторический характер тезиса историзма. В то же время он признает, что безоговорочный историзм в качестве теоретическо< го тезиса абсурден. Таким образом, он отрицает возможность тео< ретического или объективного анализа, который как таковой был бы транс<историчным, различных всеобъемлющих точек зрения, «исторических миров» или «культур». Этот отказ был решительно подготовлен нападками Ницше на историзм XIX века, который пре< тендовал быть теоретической точкой зрения. Согласно Ницше, те< оретический анализ человеческой жизни, осознающий относитель< ность всех всеобъемлющих точек зрения и тем самым обесценива< ющий их, сделал бы невозможной саму человеческую жизнь, ибо он разрушил бы ту защитную атмосферу, внутри которой жизнь, куль< тура или поступок только и могут существовать. Более того, поскольку теоретический анализ имеет свою основу вне жизни, он никогда не сможет понять жизнь. Теоретический анализ жизни беспристрас< тен и смертелен для пристрастности, тогда как жизнь означает при< страстность. Чтобы предотвратить опасность для жизни, Ницше мог выбрать одно из двух: он мог или настоять на строго эзотери< ческом характере теоретического анализа жизни, т. е. он мог вос< становить платоновское понятие благородной лжи, или же отверг< нуть возможность теории как таковой и тем самым принять мысль существенно подчинённой или зависимой от жизни или судьбы. Если не сам Ницше, то, во всяком случае, его преемники приняли вто< рой выбор9.

9 Чтобы понять этот выбор, нужно рассмотреть его связь с сим< патией Ницше к «Каликуле», с одной стороны, и его предпоч< тение трагической жизни теоретической жизни, с другой (см.

Plato Gorgias 481d and 502b ff., and Laws 658d2–5; ср. Nietzsche,

Vom Nutzen und Nachteil der Historie für das Leben [Insel-Bücherei ed.], p. 73). Этот отрывок ясно выявил тот факт, что Ницше прини< мал, что фундаментальное допущение исторической школы мож< но обсуждать.

Тезис радикального историзма можно изложить следующим об< разом. Всякое понимание, всякое познание, каким бы ни было ог< раниченным и «научным», предполагает некую систему отсчета; оно предполагает некий горизонт, некую всеобъемлющую точку зрения, внутри которой имеют место понимание и познание. Только такая всеобъемлющая точка зрения делает возможным какое бы то ни было рассмотрение, наблюдение, ориентацию. Всеобъемлющая точка зрения на целое не может быть обоснована рассуждением, ибо она сама является основанием всякого рассуждения. Соответственно, существует некое множество таких всеобъемлющих точек зрения, каждая из которых так же обоснована, как и любая другая: нам при< ходится выбрать одну из них безо всякого рационального руковод< ства. Причем сам выбор абсолютно обязателен; нейтралитет или отсрочка приговора невозможны. Наш выбор не имеет никакой поддержки вне самого себя; он не поддерживается никакой объек< тивной или теоретической достоверностью; он ничем не отличает< ся от ничто, от полного отсутствия смысла, кроме того, что это наш выбор. Строго говоря, мы не можем выбирать между разными точ< ками зрения. Одна всеобъемлющая точка зрения навязана нам судь< бой: кругозор, внутри которого имеет место всё наше понимание и ориентация, создан судьбой индивида или общества. Всё человечес< кое мышление зависит от судьбы, от чего<то, что мышление не мо< жет подчинить себе, чьих действий оно не может предвидеть. И, тем не менее, поддержка этого кругозора, созданного судьбой, в ко< нечном итоге есть выбор индивида, так как он сам должен принять эту судьбу. Мы свободны в том смысле, что мы свободны либо выб< рать в муках то мировоззрение и те нормы, которые навязала нам судьба, либо же потерять себя в иллюзорной безопасности или в отчаянии.

Сторонник радикального историзма утверждает поэтому, что только пристрастной или «исторической» мысли открывает себя другая пристрастная или «историческая» мысль и, в особенности, что только пристрастной или «исторической» мысли открывает себя истинный смысл «историчности» всей подлинной мысли. Тезис историзма выражает фундаментальный опыт, который по своей природе не может быть адекватно выражен на уровне беспристрас< тной или обособленной мысли. Свидетельство этого опыта может быть затуманено, но оно не может быть уничтожено неизбежными логическими трудностями, которыми страдают все выражения та< ких опытов. На основе своего фундаментального опыта сторонник

радикального историзма отрицает, что окончательный и вместе с тем транс<исторический характер тезиса историзма делает сомни< тельным само содержание этого тезиса. Окончательное и беспово< ротное понимание исторического характера всякой мысли вышло бы за пределы истории только при том условии, что это понимание было бы доступно человеку как человеку и, следовательно, в прин< ципе, во все времена; но оно не выходит за пределы истории, если оно по существу принадлежит особой исторической ситуации. Оно и принадлежит особой исторической ситуации – эта ситуация есть не только условие исторического понимания, но и его источник10.

Все доктрины естественного права утверждают, что основы спра< ведливости в принципе доступны человеку как человеку. Они пред< полагают, таким образом, что некая важнейшая истина может быть, в принципе, доступной для человека как человека. Отрицая это предположение, радикальный историзм утверждает, что фундамен< тальное озарение существенной ограниченности человеческой мысли не доступно человеку как человеку или что оно есть не ре< зультат прогресса или труда человеческой мысли, но непредвиден< ный дар необъяснимой судьбы. Волею судьбы существенная зависи< мость мысли от судьбы осознана именно сейчас и не осознавалась прежде. Историзм разделяет эту зависимость от судьбы со всякой другой мыслью. Он отличается от всякой другой мысли тем, что, благодаря судьбе, ему было дано осознать радикальную зависимость мысли от судьбы. Мы абсолютно несведущи в тех неожиданностях, которые могут быть уготованы судьбой следующим поколениям, и она может в будущем снова скрыть то, что явила нам; но это не осла< бит истину этого откровения. Нет необходимости выходить за пре< делы истории, чтобы увидеть исторический характер всякой мыс< ли: существует некий привилегированный момент, некий абсолют< ный момент в историческом процессе, момент, когда сущность всякой мысли становится очевидной. Исключая себя самого из собствен< ного приговора, историзм утверждает, что он всего лишь отражает характер исторической реальности или остается верным фактам; во внутренне противоречивом характере тезиса историзма следует винить не историзм, но реальность.

10 Различие между «условием» и «источником» соответствует раз< нице между аристотелевой «историей» философии в первой книге Метафизики и историей сторонника историзма.

Предположение некоего абсолютного момента в истории необ< ходимо для историзма. В этом отношении историзм тайно следует классически созданному Гегелем прецеденту. Гегель учил, что каж< дая философия есть концептуальное выражение духа своего време< ни, и, тем не менее, он утверждал абсолютную истину своей систе< мы философии, приписывая абсолютный характер своему време< ни; он предположил, что его время было концом* истории и, следовательно, абсолютным моментом. Историзм явно отрицает, что пришел конец истории, но неявно утверждает противополож< ное: никакое возможное будущее изменение курса не сможет обо< снованно подвергнуть сомнению решающее понимание неизбежной зависимости мысли от судьбы и, вместе с тем, сущности человечес< кой жизни; в решающем отношении конец истории, т. е. истории мысли, пришел. Но нельзя просто полагать, что ты живешь или мыслишь в абсолютный момент; надо хоть как<то показать, по ка< ким критериям можно узнать этот абсолютный момент как таковой. По Гегелю, абсолютный момент – это то, когда философия, т. е. любовь к мудрости, уже преобразована в мудрость, т. е. момент, ког< да фундаментальные загадки уже полностью решены. Историзм, однако, выстоит либо падёт из<за отрицания возможности теорети< ческой метафизики и философской этики или естественного пра< ва; он устоит либо падет из<за отрицания разрешимости фундамен< тальных загадок. Согласно историзму, следовательно, абсолютным моментом должен быть тот момент, в который неразрешимый ха< рактер фундаментальных загадок становится полностью очевидным или в который фундаментальное заблуждение человеческого ума рассеяно.

Но можно осознавать неразрешимый характер фундаменталь< ных загадок и всё еще продолжать видеть задачу философии в по< стижении этих загадок; таким образом, неисторическая и догмати< ческая философия была бы просто заменена неисторической и скеп< тической философией. Историзм идет дальше, чем скептицизм. Он предполагает, что философия в полном и первоначальном смысле этого термина, а именно, стремление заменить мнения о целом зна< нием целого, не только не способна достичь своей цели, но абсурд< на, так как сама идея философии основана на догматических, т. е. произвольных предпосылках или, точнее, на только лишь «истори<

* – в оригинале: «end». См. прим. перев. на стр. 30. – Прим. пе< рев.

ческих и относительных» предпосылках. Ибо ясно, что если фило< софия, или стремление заменить мнения знанием, сама покоится всего лишь на мнениях, то философия есть абсурд.

Наиболее влиятельные попытки доказать догматический и, сле< довательно, произвольный или исторически относительный харак< тер философии как таковой совершаются примерно следующим образом. Философия, или стремление заменить мнения о целом знанием целого, предполагает, что целое познаваемо, т. е. умопос< тигаемо. Это предположение ведёт к следствию, что целое, каково оно есть само по себе, отождествляется с целым, насколько оно умопостигаемо, или насколько оно может стать объектом; оно ве< дет к отождествлению «бытия» с «умопостигаемым» или «объектом»; оно ведет к догматическому пренебрежению всем, что не может стать объектом, т. е. объектом для познающего субъекта, или к догмати< ческому пренебрежению всем, что субъект подчинить себе не мо< жет. К тому же, сказать, что целое познаваемо или умопостигаемо, равносильно тому, что сказать, что целое имеет постоянную струк< туру, или что целое как таковое неизменяемо, т. е. всегда одно и то же. Если это верно, то, в принципе, можно предсказать, в каком состоянии будет целое в любой последующий момент времени: бу< дущее целого можно мысленно предвидеть. Считается, что выше< упомянутое предположение коренится в догматическом отождеств< лении «быть» в высшем смысле с «быть всегда», или в том, что фи< лософия понимает «быть» в таком смысле, что «быть» в высшем смысле обязательно означает «быть всегда». Считается, что догма< тический характер основной посылки философии выявлен посред< ством открытия истории, или «историчности» человеческой жиз< ни. Смысл этого открытия можно выразить тезисами следующего типа: то, что называется целое, на самом деле всегда несовершенно и поэтому на самом деле не есть целое; целое существенно изменя< ется таким образом, что его будущее не может быть предсказано; целое, как оно есть само в себе, никогда не может быть понято, или не умопостигаемо; человеческая мысль по существу зависит от чего< то такого, что невозможно предвидеть, или что никогда не может быть объектом, или что субъект никогда не может подчинить себе; «быть» в высшем смысле не может означать – или, во всяком слу< чае, не обязательно означает – «быть всегда».

Мы не можем даже пытаться обсуждать эти тезисы. Мы должны ограничиться следующим замечанием. Радикальный историзм зас<

тавляет нас осознать значение того факта, что сама идея естествен< ного права предполагает возможность философии в полном и пер< воначальном смысле этого термина. В то же время он заставляет нас осознать необходимость беспристрастного пересмотра самых элементарных посылок, обоснованность которых полагает фило< софия. От вопроса обоснованности этих посылок нельзя избавить< ся, принимая или придерживаясь более или менее продолжитель< ной традиции философии, ибо суть традиций заключается в том, что они скрывают или прячут свои скромные фундаменты, воздви< гая на них впечатляющие сооружения. Ничего не следует ни гово< рить, ни делать, что могло бы создать впечатление, будто бесприст< растный пересмотр самых элементарных предпосылок философии представляет только академический или исторический интерес. До такого пересмотра, однако, вопрос естественного права непремен< но будет оставаться открытым.

Ибо мы не можем полагать, что этот вопрос уже окончательно решен историзмом. «Опыт истории», вместе с менее двусмыслен< ным опытом сложности человеческих дел, может затуманить, но не может погасить свидетельства тех простых переживаний справед< ливого и несправедливого, лежащих в основе философского утвер< ждения, что существует естественное право. Историзм либо игно< рирует, либо же искажает эти переживания. Более того, самая ра< дикальная попытка упрочить историзм достигла кульминации в утверждении, что если и когда нет человека, то может быть entia*, но не может быть esse**, т. е. что может быть entia, в то время как нет esse. Имеется очевидная связь между этим утверждением и отрица< нием того, что «быть» в высшем смысле означает «быть всегда». Кроме того, всегда был резкий контраст между тем, как историзм понимает мысль прошлого, и подлинным пониманием мысли про< шлого; неопровержимая возможность исторической объективнос< ти прямо или косвенно отвергается историзмом всех сортов. А са< мое главное, при переходе от раннего (теоретического) к радикаль< ному («экзистенциалистскому») историзму «опыт истории» никогда не подвергался критическому анализу. Принималось как данное, что он есть подлинный опыт, а не сомнительное истолкование опыта. Не был поднят вопрос, а не допускает ли то, что действительно пе< реживается, совершенно другого и, возможно, более адекватного

* – бытие (лат.). – Прим. перев.

** – существование (лат.). – Прим. перев.

истолкования. В частности, «опыт истории» не подвергает сомне< нию ту точку зрения, что фундаментальные проблемы, такие как проблемы справедливости, продолжают существовать или сохраняют свою идентичность при всех исторических изменениях, как бы они ни затмевались временным отрицанием их значения и как бы ни были изменчивы или предварительны все человеческие решения этих проблем. Воспринимая эти проблемы как проблемы, челове< ческий ум освободит себя от своей исторической ограниченности. Большего и не требуется, чтобы оправдать философию в ее перво< начальном, сократовском смысле: философия есть знание незнания; т. е. она есть знание того, что человек не знает, или осознание фун< даментальных проблем и, вместе с тем, фундаментальных альтер< натив их решения, сопутствующих человеческой мысли.

Если существование и даже возможность естественного права должны оставаться открытыми вопросами до тех пор, пока не бу< дет решен спор между историзмом и неисторической философией, то наша самая актуальная потребность состоит в том, чтобы понять этот спор. Этот спор не понять, если рассматривать его только в том виде, как он представляется с точки зрения историзма; необхо< димо также рассмотреть его в том виде, как он представляется с точки зрения неисторической философии. Практически это значит, что проблему историзма надо рассматривать сначала с точки зрения классической философии, которая и есть неисторическая мысль в ее чистом виде. Наша самая актуальная потребность поэтому мо< жет быть удовлетворена только посредством таких исторических исследований, которые дали бы нам возможность понять класси< ческую философию именно так, как она понимала себя сама, а не так, как она представляется на основе историзма. Нам необходимо, в первую очередь, неисторическое понимание неисторической философии. Но не менее настоятельно нам требуется неисторичес< кое понимание историзма, т. е. такое понимание происхождения историзма, которое не считает доказанной прочность историзма.

Историзм полагает, что поворот человека нового времени к истории предполагал предчувствие и, в конечном счете, открытие некоего измерения реальности, ускользавшего от внимания клас< сической мысли, а именно, исторического измерения. Если допус< тить это, мы вынуждены будем в конце концов прийти к крайнему историзму. Но если историзм не может рассматриваться как нечто само собой разумеющееся, то становится неизбежным вопрос, не