Материал: + Проблемы криминологии. Курс лекций

166

ноумен. Однако эти проблески были так слабы, что не могли осветить скольнибудь заметную сферу в этой кладке научных догматов. Эти «эмпирические» идеи, например, у самого Беккариа или (наиболее ярко выраженные) у Романьози не вызывали сколь-нибудь, да и не могли вызвать дискуссионного возмущения в обители будущих классиков.

Такое возмущение пришло от нового поколения учёных, внимание которых было обращено на изучение преступления и преступника не как абстрактные конструкции, а как явления – одно как социальное, другое как антропологическое.

Предваряя дальнейшие размышления на данную тему, замечу следующее. Как мне представляется, указанное явление поддаётся объяснению закономерностью научного познания, в частности, анализом элементов предмета, что ведёт к дифференциации, а затем их синтезу, или систематизации, с чем связана уже интеграция. В силу этого традиционное учение о криминале, или уголовное право (охватывающее весь будущий цикл криминологических дисциплин) начинает «давать трещины» между постепенно образующимися отраслями научного знания. Как отмечают специалисты, для науки того времени были (а теперь они активно проявляются и в современной науке) характерны два полярных процесса: с конца XVIII в. – дифференциация, т. е. обособление и становление новых отраслей знания (в данном контексте – уголовной антропологии, этиологии преступности и т. п.); несколько позже, с XIX в. – интеграция, т. е. взаимовлияние и взаимопроникновение относительно самостоятельных, но родственных отраслей научного знания286 (опять же, в данном контексте – проблема «расширенной науки»).

Как отмечают учёные, в то историческое время всё отчётливее проявлял себя водораздел между естественно-научными и социальногуманитарными знаниями. Этому процессу способствовала специализация

286 См.: Дифференциация и интеграция // Токмянина С. В. Общие проблемы философии науки: Словарь для аспирантов и соискателей / сост. и общ. ред. Н. В. Бряник / отв. ред. О. Н. Дьячкова. – Екатеринбург: изд-во Урал. ун-та, 2007. – С. 31 – 34.

168

стам, вооружённым новым методом, призванным уложить «классиков» на щите. В этом и заключается, как мне представляется, сущность раскола и последующих разноречий между приверженцами классического, неоклассического и антрополого-социологического направлений в криминологии: отсутствие единого понимания методологии, или конституции науки, которой должен руководствоваться каждый, кто взял на себя ответственность в поисках и установлении истины, т. е. закономерностей явлений и процессов общественной жизни.

Исходя из этой посылки, начитаешь понимать абсурдность «скрещивания» «методов-мечей», обращающих противоположности в противоречия. Но за «методами-мечами» стояли мировоззрения – метафизическое и детерминистское. Особенно чрезмерной запальчивостью отличались позитивисты. Хотя и ответная реакция оказывалась не только оборонительной, но и наступательной, поначалу особенно – в отношении криминалистов-антропологов.

Очевидно, что недопонимание важности философской мысли, а то и отрицательное отношение к философии (что было характерно для того времени), рождало и непонимание «раскольниками» друг друга. В этом отношении уместно привести пример, который подаёт Ф. Лист, размышляя о причинах преступности. В понимании Ф. Листа, «закон причинности существует только для воспринимаемых нашим интеллектом явлений. Вне их – царство веры. Право знает лишь мир материальных фактов»290.

Детерминизм принимался Листом исключительно в приложении к реальной жизни, в том смысле, что он выражает реальный закон причинности, которым и руководствуется уголовное право. А что касается того детерминизма, который находится за пределами уголовного права («человеческого понимания»), «противоречит науке»; такой детерминизм Лист называл «теорией спекулятивной философии»291.

290 Лист Ф. Задачи уголовной политики. Преступление как социально-патологическое яв-

ление. – С. 81. 291 Там же.

169

Подобный подход можно объяснить механическим миропониманием. Именно с такого подхода определяется, например, причинная связь как обязательный элемент в уголовно-правовой конструкции преступления. В криминологическом конструировании механизма преступления указанный элемент выступает составляющим так называемой «полной причины» преступления (таким образом, можно было бы сказать, уходящей в область «спекулятивной философии»).

Возвращаясь к основной мысли о столкновении метафизического и детерминистского мировоззрений, не могу не прибегнуть к мнению русского философа – богослова С. Н. Булгакова: «…Метафизические запросы нашего разума и отвечающее на них умозрение нисколько не уничтожаются, даже ничего не теряют от пышно развивающейся наряду с ними положительной науки... их развитие может вести только к их взаимному прояснению, отнюдь не уничтожению»292. По природе человеческой мысли все философы и есть метафизики, утверждает С. Н. Булгаков. И, примеряя это утверждение к себе (хотя кощунственно было бы относить себя к мудрецам), но старающемуся мыслить на методологическом уровне, глубоко проникаюсь убеждением в правоте слов учёного.

Размышляя о новой криминологии, полагаю, что следует исходить в частности из таких методологических способов познания, как общее и особенное. Такой подход был использован в то историческое время, к которому относятся анализируемые события, многими криминалистами. Только термины использовались другие, например, «уголовное право в расширенном смысле», «уголовное право в тесном смысле» (Ф. Лист); «уголовное право» (как «родовая» наука) – «рождающая» три (особенные) тесно взаимосвязанные отрасли: уголовную политику, криминологию и уголовную догматику (А. А. Пионтковский).

292 Булгаков С. Основные проблемы теории прогресса // Проблемы идеализма: сб. статей / под ред. П. И. Новгородцева. – М.: издание Московского психологического общества, 1902:URL: http://predanie.ru/lib/book/181092/ (дата обращения: 21.02.06.2015).