Дело в том, что партийный механизм управления в новых условиях терял свою легитимность: на фоне Съезда Советов, избранного населением на основе альтернативного голосования, роль партии, которую население не избирало, и кадровый состав которой отбирался по номенклатурному принципу, начинала вызывать растущие сомнения по поводу того, кто уполномочил КПСС быть “рулевым”. Сама по себе советская традиция в этих новых условиях уже переставала быть аргументом.
Это не было ситуацией двоевластия, как полагают некоторые из современных коммунистических идеологов, это была ситуация быстрого перетекания реальной власти от КПСС к Съезду Советов. Это было видно и по аппаратным процессам: перетекание части аппарата ЦК КПСС в аппарат Верховного Совета, одновременно наполнявшегося новыми, более динамичными кадрами, и утрата мотивации деятельности у оставшейся части аппарата ЦК, резкое ослабление его аналитической, организационной и управленческой функций.
Вместе с тем, во внешних проявлениях это напоминало в каком-то смысле наличие двух политических фигур – фигуры Съезда и фигуры КПСС. Если уместны в таких случаях аналогии, то эта конфигурация в известном смысле похожа на то состояние, в котором находились английская и французская политические системы в периоды, предшествовавшие соответствующим революциям, когда на авансцену выдвигалось противостояние двух институтов: монархии и предпарламента.
Съезд Советов до буквальности походил на предпарламент и в смысле представительной (и законодательной) роли, и в смысле не до конца очерченного и потому не совсем ясного круга полномочий. Английская аналогия уместна еще и тем, что двойная конфигурация Съезд народных советов – и избираемый им (и регулярно ротируемый на очередном съезде, а их за два с половиной года существования съездов прошло целых 5) Верховный Совет – напоминала конфигурацию Долгого и Короткого парламентов. Аналогия с Англией и Францией предреволюционного периода дополняется также тем, что это был своего рода сословный предпарламент.
Дело в том, что представительный характер парламента (а именно в его направлении, как видим, развивался Съезд народных депутатов и Верховный Совет) раскрывается как в представительстве интересов населения в целом, так и в представительстве интересов его групп.
Линия развития политического плюрализма в позднесоветском обществе диктовала необходимость как-то обозначить это групповое представительство в условиях отсутствия политических партий. Решение, которое было найдено, состояло в голосовании по представительству на основе квот, предоставляемым КПСС и общественным организациям - как крупным (комсомол, профсоюзы), так и мелким (типа Союза обществ дружбы, комитетов солидарности и пр.) Именно в результате такого приравнивания, но с неравными квотами, этот советский предпарламент и приобретал сословный, точнее квазисословный вид (поскольку общественные организации не были, разумеется, настоящими сословиями, но с точки зрения ролевых функций исполняли их роль).
Такая квазисословная конфигурация была обоснована стремлением руководства КПСС сохранить ее руководящую роль на этом очевидном переходном этапе путем придания ей наибольшего относительного представительства на Съезде (дополненного представительством комсомола и профсоюзов, внутри которых руководящая роль партии сохранялась в неизменном виде). Но одновременно юридическое приравнивание компартии к общественным организациям лишало ее монополии на руководящую роль. Т.е. структурно-функционально КПСС превращалась из решающего механизма управления в простой, пусть и численно преобладающий элемент системы власти. Управляющие же функции переходили к Верховному Совету и, соответственно, к его президиуму.
Именно на этом этапе, а никак не ранее произошло превращение политической системы из тоталитарной в авторитарную, если исходить из принципов механизма управления системой.
Здесь необходимо сделать некоторое методологическое отступление, чтобы разъяснить суть этого механизма.
В индустриальную эпоху авторитарные системы выглядят анахронизмом, являясь адекватным выражением политических отношений прежнего, доиндустриального периода развития. Тем не менее, чисто количественно они настолько вписаны в нее, что преобладающее число государств – членов ООН до сих пор характеризуется наличием в них авторитарных систем, главным образом за счет развивающихся стран.
Уже одно то, что именно развивающиеся страны характеризуются преимущественно авторитарными системами, указывает на их переходный характер. Авторитаризм, как показывает опыт государств Латинской Америки, Японии, Южной Кореи, Тайваня, Малайзии и целого ряда других государств является удобной формой не только для мобилизации общества с целью ускоренной индустриализации и структурной модернизации, но и накопления элементов либерально-демократического порядка, создающих инфраструктуру демократического общества. К тому же в условиях такого переходного авторитаризма, как подчеркивает ряд исследователей, опираясь на опыт многих из перечисленных стран, накопление либеральных ценностей и структурных элементов (свободы, индивидуализма, частной собственности и пр.) происходит опережающее по отношению к демократическим формам и структурам. Это дает преимущество в смысле внутренней наполняемости демократических структур: когда общество переходит от авторитарной системы к демократической, основанной на свободных выборах, разделении властей, оно имеет уже к этому времени развитые структуры гражданского общества, практически сформированный институт общественного мнения и т.д., что в значительной мере гарантирует от выхолащивания демократии в чистую формальность, чреватую угрозой возврата к авторитаризму.
Обратные примеры так называемых ‘failed states’ (несостоявшихся государств) – Нигерии, Пакистана на протяжении практически всего периода независимости, а также стран Латинской Америки в периоды военных диктатур – Чили, Аргентина, Бразилия – только подтверждают это правило. Переход к демократии, когда либеральные ценности, структуры гражданского общества не сформированы, чреват неустойчивостью демократических форм и таит угрозу авторитарного переворота. Тогда, как это не покажется на первый взгляд парадоксальным, авторитарная диктатура доделывает эту работу. Если это ей удается, новый переход к демократии оказывается прочным – и это подтверждается опытом перечисленных латиноамериканских стран. Если же нет, общество обречено на системную нестабильность, на “дурную бесконечность” смены режимов – от демократии к диктатуре и вновь к неустойчивой демократии, как это было до самого последнего времени с Нигерией и Пакистаном.
Описываемые черты переходного авторитаризма, а также то, что авторитарный механизм выполняет функцию сохранения устойчивости системы в переходный период, актуальны и для проблематики перехода от тоталитаризма к демократии.
До описываемого периода развития советской системы существовали практически только две модели такого перехода – испанская и португальская. (Германия и Италия не в счет, поскольку переход к демократии там происходил в условиях действия мощного внешнего фактора – наличия оккупационного режима). Испанская модель в данном случае выступает как наиболее “чистая”. Последние годы правления Франко показывают любопытнейший, до сих пор уникальный пример “перестройки” тоталитарной модели в авторитарную путем постепенного снижения роли фалангистской партии, перехода тотально-республиканского режима в режим своеобразной наследственной монархии и т.д., т.е. перевода механизма в авторитарное русло. Параллельно шли процессы постепенной либерализации общества, и только затем, когда эти структуры относительно устоялись, были открыты шлюзы демократизации: легализация партий, выборы в парламент и т.д. В Португалии же этот переход, который намечался после смерти Салазара и прихода к власти Каэтану не удался. Произошел революционный важный переворот и на его базе быстрый переход к демократии. Поэтому в течение первого десятилетия демократическая модель отличалась крайней неустойчивостью, и ее сохранению способствовали не столько внутренние, сколько внешние факторы: начавшийся кризис мировой социалистической системы, включение Португалии в систему связей в рамках Европейского сообщества и т.д.
Применительно к советской системе некоторые, главным образом отечественные авторы, отмечают, что процесс ее перерождения из тоталитарной в авторитарную начался достаточно давно (одни датируют это началом “хрущевской оттепели”, другие более поздними периодами), очевидно, принимая в качестве критерия некоторое смягчение режима.
С позиций, рассматриваемых в данном учебнике, такой подход оказывается неприемлемым, поскольку он берет за критериальную основу внешние проявления и количественный (точнее, оценочно-количественный: мягче – жестче), оставляя в стороне внутреннюю структуру и механизм функционирования.
На самом деле, проблемы авторитаризма вплоть до описываемого периода касались лишь характера политического режима, не затрагивая сути внутрисистемных связей.
Вообще для тоталитарного общества является характерным, что власть в ее конечном, крайнем выражении персонифицируется, приобретает авторитарный вид в виде вождя, который, как правило, является и лидером правящей авангардной партии. Это еще одна общая черта, объединяющая авторитарные и тоталитарные системы и происходящая от пирамидального характера политического устройства. Естественно, что сюда же вписываются и авторитарные методы управления.
Но на этом сходство кончается. Принципиально механизм управления раскрывается уже на том уровне, что будучи более мягкими (как в Восточной Европе) или более жесткими (как в СССР, Китае, Северной Корее, Вьетнаме) по режиму работы этого механизма, все социалистические государства оказывались в рамках общей тоталитарной системы. Более того, в самом СССР режим управления мог меняться: например, формально функциональное разделение властей в персонифизированном виде имело место даже при И.Сталине, а переход к правлению нового вождя, как правило, характеризовался периодами коллективного руководства. Причем такие периоды были достаточно длительными: из одиннадцатилетнего периода “хрущевской оттепели” он занимал 4 года, а из восемнадцатилетнего брежневского периода – целых десять лет, причем отдельные черты этого коллективного руководства сохранялись весь период и особенно резко обнажились непосредственно перед смертью этого вождя. С другой стороны, в период правления К.Черненко пропаганда явно подчеркивала персонифицированные, авторитарные черты правления, что явно контрастировало с самой фигурой исполнителя этой роли.
Все это показывает, что механизмы и импульсы персонификации исходят не от самой фигуры правителя и не сосредоточиваются в нем, а, напротив, возникают изнутри системы, проецирующей образ главного назначенца, естественно, не без влияния и его индивидуальных возможностей оседлать волну этого импульса.
Правда, отдельные тенденции в сторону авторитаризма обозначались в разные периоды, например, при превращении И Сталиным секретариата, и , соответственно, аппарата ЦК в главную аппаратную управления; при совмещении Н. Хрущевым должностей 1-го секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров; при совмещении Л. Брежневым должности генсека и Председателя Президиума Верховного Совета. Во всех этих случаях происходила определенная модификация политического режима, во всех этих случаях происходило создание особого, неподконтрольного системе и подчиненного непосредственно фигуре правителя аппарата (например, института помощников и т.д.), но общесистемного воздействия эти модификации все же не оказывали. В крайнем случае, они приводили к изменениям, не менявшим ни характера, ни, тем более, модели системы.
В данном же случае, о котором идет речь, происходило существенное изменение в общей структуре и характере системы, когда рушатся и убираются одни опоры конструкции и начинают появляться качественно иные. Именно такие изменения происходили в 1989 году.
Каковы основные черты механизма этого изменения?
Во-первых, центральной становится фигура М .Горбачева, но уже не как генсека, а как главы представительной власти (пока еще представителя Президиума Верховного Совета) – при тающем на глазах функциональном и изменившемся структурным положением партии: она уже перестала быть главной опорной конструкцией системы, хотя и сохраняет отчасти функциональную роль движителя процесса, однако уже не монопольную, как прежде.
Во-вторых, импульсы движения, изменения исходят не столько от партии (и даже вовсе не от нее), а от руководящей персоналии и ее окружения, а это уже явный признак перехода в реально авторитарный режим функционирования системы.
В-третьих, при планировании республиканских, региональных и местных выборов вводится разрешение и даже рекомендация партийным секретарям соответствующих уровней баллотироваться в главы исполнительной власти. А это – уже дальнейший решительный поворот всей системы в сторону авторитаризма – создание персонифицированной вертикали исполнительной власти.
Этот процесс завершился уже в 1990г., когда состоялись выборы, и вертикаль исполнительной власти была легитимирована их результатами, а вершина этой пирамиды увенчалась введением также в 1990г. поста Президента СССР, избранного Съездом Народных депутатов.
Параллельно с этим внутри самой КПСС развивались процессы, которые вели к ее внутреннему расколу, вернее к институционализации тех идейно-политических течений, которые развивались в ней в течение длительного времени, получили структурную иституционализацию в рамках СМИ.
Речь, таким образом, шла о завершении процесса структурной институционализации, оформлении идейно-политических течений, в том числе юридического, в виде многопартийности.
Федерализация КПСС, выделение республиканских партийных организаций в самостоятельные стимулировало этот процесс, превращая эти организации из части интернациональной структуры в национальные, меняя тем самым их не только структурно-функциональную, но и идейно-политическую суть.
Часть ретроградных (если угодно, консервативных) элементов внутри российской части КПСС под лозунгом “устранения исторической несправедливости” потребовала немедленного создания республиканской компартии, что, с одной стороны, устраняло кажущуюся внутреннюю несуразность советской партийной системы, заключавшейся в отсутствии самостоятельной организации в крупнейшей, более того, стержневой советской республике. С другой стороны, такая “несуразность” была глубоко продуманным актом со стороны создателей советской системы, поскольку наличие российской парторганизации вело к созданию двух центров внутри одного и, таким образом, разрушало систему изнутри.
Поэтому, какими бы мотивами ни руководствовались авторы проекта КП РСФСР, они уже заложили детонатор во взрывное устройство всей союзной системы, и фактически оставалось только нажать на кнопку.
Механизм ускорения центробежных тенденций уже действовал вовсю, таким образом, по всем направлениям, и новая система, которая обретала только отдельные структурные черты, в том числе необходимые для обеспечения стабильности авторитарные структуры и закладываемые, но отнюдь не сформировавшиеся, весьма аморфные и структурно неопределенные элементы институтов демократического типа, была не в состоянии стать их противовесом.
Показателем этого стали не только события в Восточной Европе, но и растущие проявления политико-техногенной катастрофы внутри самого Союза: на Кавказе и в Прибалтике уже прозвучали первые сигналы развития событий, которые система была не в силах удержать.
Но, пытаясь направлять усилия прежде всего в наиболее логичном направлении – в действиях и решениях по укреплению и стабилизации самой системы, прежде всего в ее центральных структурных и функциональных звеньях.
Одно из центральных мест в этом отношении заключалось в развитии нормативной базы в связи с тем, что именно в это период стало выясняться значение легитимизации политических процессов и новых (а также и старых) политических структур, (усиление значения юридической и политической легитимности власти, при нетипичном для прежних периодов развития советской системы, но теперь жизненно важном совпадении того и другого.
Такие понятия, как конституционализм, законодательное оформление политических структур и процессов, понятные стоявшим во главе процесса перемен юристам (М. Горбачеву, А. Лукьянову и др.), были совершенно новыми, применительно к советской политической системе и даже более того, применительно к традициям российской политической культуры.
В дореволюционной России конституционализм был всего лишь тенденцией, причем развивавшейся на относительно широкой (земской), но не пустившей глубоких корней основе.
Поэтому, ставший частью советской системы, конституционализм выполнял определенные функции (нормативно закреплял рамки существующей системы и отражал до известной степени суть существующих структур и взаимоотношений между ними), но все же эти функции были формальны и ограничены. Так, советские конституции никогда не были законами прямого действия, а провозглашаемые ими права и свободы не исполнялись, да и не подразумевали механизм их осуществления. В этом контексте значение диссидентского движения в том, что оно впервые в советской практике повернуло проблематику советской конституции в сторону политической и юридической легитимности. За что и подверглись репрессиям, ибо это в корне противоречило реальному механизму политической легитимизации в СССР (через волю и руководящие действия КПСС).
Однако теперь, когда процессы политической легитимизации уже пошли через открытую, индивидуально выражаемую коллективную волю всего населения и разнонаправленные политические предпочтения его групп (избирательный процесс) характер политической легитимизации, ее сущность и свойства коренным образом изменились. Роль писаных правил, признаваемых всеми, благодаря утверждению их либо большинством, либо избранными этим большинством депутатами, неизмеримо возрастало.
Отсюда изменилось отношение большинства населения к Конституции. Если раньше она не воспринималась как закон прямого действия, то теперь требования осуществления конституционных норм стали раздаваться со всех сторон. Не менее сильный политический эффект производили и любые принимаемые поправки в Конституцию: они немедленно воплощались в политическую реальность. При этом оказалось, что и прямое применение Конституции, и применение поправок к ней стали дополнительно стимулировать центробежные процессы, ускорять их. Тем самым становилось ясно, что процесс развала советской системы уже обозначился, наметились линии, по которым он идет, и осенние потрясения в странах Восточной Европы явились здесь лишь дополнительным детонатором: они более четко высвечивали советским акторам политического процесса и объективный вектор его развития, и направление их собственных действий.
Если 1989г. стал временем водораздела и обозначения линий развития процесса, то 1990г. – временем их реализации, институционализации и структуризации, а 1991г. – временем завершения и окончательного оформления его результатов.
Суверенизация союзных республик практически оформилась, включая суверенизацию республиканских структур КПСС. Положение Конституции СССР о праве наций на самоопределение вплоть до отделения и о праве союзных республик на выход из СССР, до этого бывшие простой формальностью, стали приобретать практический смысл, что со всей отчетливостью выявилось в позициях республиканских фракций на съездах народных депутатов.
Пытаясь приостановить этот процесс, или хоть как-то затормозить его, руководство страны (и КПСС), а вместе с ним и подавляющее большинство участников съездов народных депутатов солидаризировались с суверенизаторскими стремлениями автономий в составе союзных республик, выступивших за уравнивание их в правах с последними. В результате произошли такие явления, как раздел Чечено-Ингушетии на две республики, выход Чечни из состава РСФСР, а Нагорного Карабаха из Азербайджана при сохранении обеих республик в составе СССР. В более общем плане это явление получило название “парада суверенитетов”, когда почти вся масса автономной в составе РСФСР, практически уравнялось с ней в правах, и сохранение их в составе крупнейшей союзной республики превращалось в чистую формальность. В этом контексте фраза Б. Ельцина, сказанная им в период президентской избирательной кампании 1991г.: ”Берите суверенитета столько, сколько сумеете проглотить, но только оставайтесь в составе России” принимает совершенно иной смысл, чем это трактуется сегодня его многочисленными критиками. Суверенизация бывших автономных республик в 1990 –91г.г. приняла такой размах, что целостность Российской Федерации оказывалась под большим вопросом.
Стремление сохранить целостность СССР стало угрожать целостности союзных республик, а развал грозил принять полностью неуправляемый, хаотический характер. Поэтому руководители союзных республик, руководствуясь чувством политического самосохранения и сохранения управляемых территорий, пошли на установление прямых горизонтальных связей в обход Центра, подрывая тем самым базу его политической легитимности на уровне советского федерализма, который все более утрачивал свой федеральный характер, превращаясь по сути в конфедерацию.
В это время в КПСС уже организационно наметился и стал осуществляться раскол как по вертикальной, так и по горизонтальной линиям.
В январе 1990 г. прошел Съезд “Объединенного фронта трудящихся РСФСР”, принявший решение о создании республиканской компартии, апреле I съезд коммунистов России, принявший решение об ее организационном оформлении и, наконец, в июне – Учредительный съезд КП РСФСР.
В том же январе 1990 г. была создана Демплатформа в КПСС.
Учитывая тот факт, что Устав партии, основанный на учрежденном В. Лениным принципе демократического централизма, подобную деятельность запрещал (и вполне логично, что, ибо она раскалывала монолитное единство партии) и то, и другое должно было в соответствии с ним рассматриваться в терминах 20 –30-х годов как раскольническая, фракционная деятельность и как уклонизм. В первом случае – как лево-националистический уклон (ибо создание национальной партии в РСФСР противоречило интернационалистской природе КПСС и реально вело к расколу СССР), во втором – как правый уклон (но интернационалистский, ибо, как это не покажется парадоксальным, но именно либерально-демократическое течение в КПСС было чуть ли не единственным, придерживающимся последовательно интернационалистических традиций, и тем самым было основным, ярко выраженным наследником этой части генеральной линии партии). За этим, по традиции, должны были последовать партийные репрессии: исключение из партии.