Ничего подобного не произошло. Учредительный Съезд Компартии РСФСР был освящен присутствием М. Горбачева и его приветствием, Демплатформа пользовалась благосклонным вниманием со стороны партийного руководства, включая генсека.
На самом деле, ни фигура малоизвестного партсекретаря Краснодарского обкома И. Полозкова, возглавившего КП РСФСР, ни фигуры никому не известных Л. Шестаковского и В. Лысенко и более известного как передового рабочего, а отнюдь не как идеолога или теоретика, Н. Травкина, ставших лидерами Демплатформы, не имели даже тени харизмы партийных вождей, не имели они и сколько-нибудь заметного влияния в обществе или внутри партии. Все это были типичные назначенцы в русле номенклатурной традиции. Силу и уверенность в действиях им придавало то, что за ними стояли сильные фигуры в руководстве, начиная с Е. Лигачева, с одной стороны, и А. Яковлева – с другой.
Эти несколько ассиметричные на первый взгляд линии раскола окончательно институционализировались на проходившем в июле 1990г. XXVIII съезде КПСС, разрешившим существование платформ (т.е. фракций) внутри партии. По принципиальным вопросам съезд раскололся на радикально-консервативную и радикально-либеральную части, каждая из них охватывала чуть менее четверти партии. Формальное большинство центристов превышало, таким образом, 50%. Но это центристское большинство представляло собой не цементирующую основу, а то, что К. Маркс в русле французской политической традиции называл ”болотом”. Раскол КПСС стал очевидным практически для всех наблюдателей, которые еще вряд ли предполагали, что он закрывает историю КПСС, становясь последним ее съездом.
Но наиболее ярким событием на съезде стал даже не этот раскол, а выход из КПСС самых динамичных, набиравших харизму политиков, таких Б. Ельцин, Г. Попов и др. Кроме всего прочего, это показывало, что главные, определяющие судьбы страны политически события происходят уже не внутри КПСС, а вне ее рамок.
Действительно, политический курс и вектор развития событий определялся в 1990г. уже не КПСС, а съездами народных депутатов и Верховным Советом. Власть уже окончательно перетекла в эту структурную конфигурацию. Избранный Президентом, М. Горбачев стал прежде всего главой страны, а потом уже главой партии. Государственные и партийные должности поменялись местами по значению.
Это особенно подчеркивалось тем фактом, что была принята поправка к Конституции, означавшая отмену ее 6-й статьи (о руководящей и направляющей роли КПСС в обществе). Тем самым уже не только фактически, но и юридически коренным образом изменилось место и функциональная роль КПСС в политической системе, были открыты шлюзы для развития многопартийности. Соответствующие структурные изменения не замедлили сказаться.
В то время прессой был распечатан любопытный документ – ксерокопия записки А. Яковлева М. Горбачеву, где руководству КПСС предлагалось утвердить предложение Начальника 5-го Главного управления КГБ СССР Ф. Бобкова о создании Либерально-демократической партии Советского Союза во главе с В. Жириновским. Очевидно, такое решение состоялось, потому что ЛДПСС (позже ЛДПР) стала одной из первых (наряду с КП РСФСР) альтернативных КПСС политических партий. При этом внутренняя структура КГБ выступала в качестве фактического политтехнолога, а за этим просвечивала тенденция структурно-функционального отделения КГБ от КПСС, превращения ее в независимую структуру или, как выразились бы сейчас, в самостоятельного политического игрока.
Но все же наиболее важным для политической системы стали события, связанные с выборами республиканских съездов и советов всех уровней. Во-первых, эти выборы впервые происходили в обстановке юридически оформленного политического плюрализма. Во-вторых, они проходили не по квазисословной (т.е. квотной), а по прямой схеме: один человек – один голос, т.е. как прямые, всеобщие и тайные альтернативные выборы. Легитимность власти за счет этого увеличивалась многократно по сравнению с легитимностью сословного общесоюзного Съезда, Верховного Совета и избранного ими Президента СССР. Так, Б. Ельцин, избранный от округа, где за него голосовало несколько миллионов человек, становился политическим тяжеловесом по сравнению с любым деятелем общесоюзного масштаба, включая и М. Горбачева, в копилке которого было от силы несколько тысяч голосов. Этот факт плюс ничем не ограниченная альтернативность выборов стали факторами, определившими неограниченную политическую легитимность республиканских и местных властей во всех без исключения союзных республиках по сравнению со слабой и сомнительной легитимностью общественного центра.
Выборы, таким образом, не закрепляли ни авторитарных, ни демократических тенденций в общих рамках СССР, а закрепляли отдельные (будь то авторитарные или демократические) тенденции по линии республик. Эти выборы проходили по национальным, а не общесоюзному, политико-технологическим сценариям, причем в большинстве республик (включая и Россию) они вылились в противостояние коммунистов и оппозиции, и опять же в большинстве республик оппозиция эти выборы выиграла.
Поскольку, несмотря на разрешенный политический плюрализм строгих структур партийного типа у оппозиции не существовало, да и не могло оформиться за столь короткий срок, такими структурами, как правило, стали наскоро сколоченные аморфные общественно-политические структуры типа больших блоков. В большинстве случаев это были народные фронты. В России такой силой стало созданное на базе клубов избирателей, советов трудовых коллективов, диссидентских и правозащитных кружков, ставших появляться кое-где ростков свободных профсоюзов, Демплатформы КПСС, Межрегиональной депутатской группы народных депутатов СССР и многих других элементов движение Демократическая Россия.
При всей своей видимой аморфности, это движение оказалось достаточно мощным и динамичным, чтобы набрать около половины участников Съезда народных депутатов РСФСР. При этом следует отметить, что в отличие от других союзных республик, где уровень суверенизации компартий оставался по традиции формальным, демократическому движению в Российской Федерации противостоял не филиал КПСС, а достаточно суверенная национальная (и отчасти националистическая) КП РСФСР. Поэтому, когда в июне 1990 года Съезду народных депутатов была предложена декларация о суверенитете России, за ее принятие проголосовало подавляющее большинство депутатов, включая и коммунистов. Дополнительными политическими показателями функциональной и структурной суверенизации России стало избрание политического тяжеловеса Б. Ельцина Председателем Верховного Совета (что было невозможно без голосов части коммунистов, имевших небольшой численный перевес) и введение поста Президента РСФСР с назначением последующих всеобщих выборов.
Эта цепь событий заставляет некоторых историков и политологов датировать отсчет политической истории и политической системы современной (постсоветской) России 12 июня 1990г., временем принятия Декларации о суверенитете.
Признавая, что этот юридический акт положил начало окончательной суверенизации России и, соответственно, отпадению от СССР его главной составной части, мы все же считаем, что такой подход несколько утрирует и предваряет события: распад СССР не стал еще свершившимся фактом.
Предстояла еще целая цепь событий на этом пути, включая попытки центра удержать власть в Прибалтике, Грузии, Азербайджане и даже в центре, путем введения войск в Москву в декабре 1990г. (с объявлением в столице чрезвычайного положения), затем фактическое отпадение Грузии от СССР в начале 1991г., проведение референдума по вопросу о сохранении СССР 17 марта 1991г., избрание Б. Ельцина Президентом Российской Федерации 12 июня 1991г., наконец, Ново-Огаревский процесс с попыткой перевести СССР в режим конфедерации и приход к власти ГКЧП 19 августа 1991г.
Фактической кульминацией распада СССР и начала становления российской политической системы как отдельной стали события 19 – 22 августа 1991г., когда большинство союзных республик заявило о выходе из СССР, а российская власть продемонстрировала реальную легитимность на фоне ставшей политической ничтожной легитимности никем не избранного и неспособного осуществлять силовые функции государства руководства Государственного комитета по чрезвычайному положению СССР.
Юридически распад был оформлен через целый ряд актов: запрет КПСС, самороспуск Съезда и Верховного Совета СССР, Беловежское соглашение и, наконец, отставку М. Горбачева с должности Президента СССР.
Уже в самом названии этой темы, несмотря на его кажущийся постулирующий характер, заложена немалая доля неопределенности. Закончен ли процесс становления политической системы или же в ней сохраняются существенные черты незавершенности, неопределенности, переходности?
Вопрос далеко не риторический. Он по сей день является предметом оживленной дискуссии для представителей отечественной и зарубежной политической науки.
Сам по себе 10-летний период (если брать за точку отсчета декабрь 1993 г., утверждение конституции, определившей не только общие рамки развития государственности, других политических институтов, но и остальных существенных элементов и параметров функционирования системы) представляется многим из них слишком малым, чтобы можно было говорить о состоявшейся, сложившейся системе.
Вместе с тем, если говорить об основных параметрах политической системы, определяющих как ее геополитические так и более непосредственные, структурно-функциональные черты, бросается в глаза существенная разница в темпах их становления, как по сравнению с исторической, дореволюционной Россией, так даже и по сравнению с советской системой.
Действительно, применительно к исторической России (московское царство Российская империя), еще процесс складывания генотипа занял не одно десятилетие и даже не одно столетие, а от складывания генотипа до окончательного утверждения имперской политической системы прошлого не менее двух веков. Советская политическая система складывалась и становилась несравненно более быстрыми темпами: складывание генотипа завершилось в течение 3-4 лет (1917-1921), а окончательное становление (характеризовавшееся советской идеологией как окончательная победа социализма) завершилось в течение двух десятилетий (во второй половине 30-х годов).
Темпы складывания постсоветской политической системы в Росси гораздо более сравнимы с соответствующими темпами советской, чем дореволюционной, но все же они предоставляются более высокими: становление генотипа в целом заняло чуть более 2 лет (1991г. – 1993 г.), а, по крайней мере, многие существенные параметры структурно-функционального плана находились в стадии более или менее окончательного оформления уже в 2000 г. и получили достаточно ясное завершение в течение последних трех лет.
Правда, остались и открытые вопросы, носящие в конечном счете системный характер. Но здесь уже возникает несколько иная, стыковая проблематика: является ли этот круг вопросов предметом рассмотрения в ракурсе становления системы, либо же в ракурсе параметров и эволюции, дальнейшего развития.
Предмет дискуссии, таким образом, можно сузить и конкретизировать: какие элементы системы можно считать сложившимся и какие - лишь находящимися в стадии становления, либо вообще отсутствующими применительно к данному типу системы (системная потребность в них есть, а самих элементов нет), либо находящимися в стадии генезиса, начального зарождения. Определив ответы на данные вопросы, можно затем не только определить структурно-функциональное соотношение этих элементов, но вернуться к общим, рамочно-системным вопросам, в том числе к вопросу о типологической модели политической системы современной России и даже к вопросам прогностического характера – о тенденциях и направлениях ее развития, которые, разумеется, носят наиболее открытый характер.
Если рассматривать политическую систему с позиции государственности, государственного строя, политического режима, можно с большой долей уверенности констатировать: российская государственность в ее нынешнем виде носит достаточно устойчивый характер, причем налицо, при прохождении через целый ряд критических точек, уcиливающаяся тенденция к ее укреплению. Государственный строй, при всем неоднозначном отношении общества к отдельным структурам, чертам и методам его функционирования, к символике, наконец, в целом пользуется устойчивой поддержкой общественного большинства. Суверенитет государства и даже такой предельно конкретный вопрос как государственные границы после проведения референдума в Чечне вряд ли уже станут в обозримом будущем предметом внутрироссийской или международной дискуссии (Впрочем, непризнание нахождения прибалтийских республик в составе СССР со стороны ряда стран, прежде всего США, не являлось препятствием стабильности советского государственного устройства вплоть до крайней точки обострения кризиса советской системы).
Вместе с тем, в российском государственном устройстве существуют проблемы, противоречащие этому общему представлению о его устойчивости. К ним прежде всего относятся проблемы российского федерализма, далеко не разрешенные. Они касаются как значительной общеструктурной неопределенности (проблем «матрешечной» - «субъект в субъекте» региональной структуры, проблем укрупнения регионов, проблем вертикальных и горизонтальных, прямых и обратных связей, соотношения между самостоятельностью регионов и их ролью в общефедеральной системе государственной власти и управления и т.д.), так и проблем соотношения между реальным характером общефедерального политического режима и реальными моделями политических режимов в регионах, в особенности в ряде республик в составе Российской Федерации. Частично последний род проблематики решается и до известной меры уже разрешен путем приведения местного законодательства, включая конституции республик, в соответствие с общефедеральной конституцией и нормативной базой в целом. Однако проблемы реального функционирования политических режимов не сводятся только к их нормативной базе, они касаются также механизмов функционирования, ряда неформальных политических институтов, поля политической культуры и т.д.
Проблемы федерализма оказали существенное воздействие на неустойчивость места и роли верней палаты парламента (Совета Федерации) в системе общефедеральной государственной власти, это выросло в проблему ее сомнительной легитимности. Решение этой проблемы остается насущной задачей в плане упрочения системной стабильности государственного строя.
Кроме того, остается пока до конца нерешенными проблемы ряда исполнительных структур государства, особенно тех, которые перешли в малоизмененном или не до конца измененном виде из советской системы. Это, прежде всего, касается силового блока: армии, МВД и т.д.
Несмотря на обширный и достаточно глубокий характер этих проблем, наличие их не меняет этого факта, что новая российская государственность, новый государственный строй состоялись и имеют устойчивую тенденцию к укреплению. Это подтверждается как ростом внутренней политической легитимности (доверия общества), как и ростом внешней легитимности (доверия со стороны иностранных государств, международных организаций, иностранных и международных финансово-экономических структур) российского государства.
Другим, близким по значению, но все же иным по своим конкретным параметрам сформированности политической системы является конституционный строй. Несмотря на весьма краткий период его существования, можно говорить о ряде его характеристик, свидетельствующих об известной степени зрелости конституционного строя в России. Так, большинство формальных политических институтов строится и развивается на строго конституционной основе, правовое поле имеет тенденцию к постоянному расширению, причем преимущественно строго в рамках конституционного строя. Чрезвычайно важные полномочия и функции обрел в этом о отношении такой характерный институт как конституционный суд, пользующийся высоким уровнем доверия общества и политической элиты.
Вместе с тем, существуют и проблемы, некоторые из которых уже упомянуты ранее, другие стоит упомянуть. Так, по мере функционирования конституционного строя выясняется, что возникает или выявляется ряд уже существующих проблем, которые не решаются в рамках существующей конституции, но в то же время есть потребность, часто неотложная в их разрешении. К ним относятся, в частности, уже приведенные проблемы с Советом Федерации, с федерализмом в целом. Да и такие проблемы как партийное законодательство, законы о местном самоуправлении, наличие ряда государственных институтов и их реальная структурно-функциональная роль (таких как, Госсовет, институт Федеральных государственных округов, Администрация президента и т.д.) вызывают вопросы о том, как они соотносятся с конституцией и конституционным строем. Кроме того, целый ряд дискуссионных предложений, выдвигаемых представителями политической элиты и направленных на совершенствование системы управления (таких, например, как изменение механизма формирования правительства, изменение формата полномочий президента и .т.д.) в конечном счете также затрагиваются вопросы конституционного строя.
По мере накопления этих проблем и усиления их остроты потребуются очевидно, такие решения, которые ведут к модификации конституционного строя – принятие конституционных законов, внесение изменений в саму конституцию. До сих пор прецедента подобных шагов не было.
Несмотря на то, что механизм конституционного изменения заложен в самом тексте конституции, он практически не был апробирован. Само по себе это свидетельствует о том, что среди законодательной и более широкого слоя политической элиты существуют опасения по поводу того, как само решение о внесении поправок в Конституцию повлияет на устойчивость конституционного строя.
В конечном счете этот вопрос от устойчивости конституционного строя может быть решен при высокой степени согласия в обществе и политической элите, ведущей к принципиальной договоренности о том, что те или иные поправки и конституции, пусть достаточно существенные со структурной и функциональной точек зрения, могут модифицировать политический режим, но ни в моем случае не должны открывать путь к деформации и разрушению всего строя, а, следовательно, и политической системы в целом.
Одним из наиболее рамочно сформированных институтов можно считать и избирательную систему. Хотя она подвержена (и уже подвергается) известному реформированию, модификации, но это как раз свидетельствует о существовании института и известной степени его зрелости, когда выявляются как его положительные черты, так и недостатки, а отсюда – пути к его совершенствованию посредством реформирования.
Партии и партийная система часто рассматриваются в качестве одного из наиболее неустойчивых, слаборазвитых институтов современной политической системы России. На наш взгляд, это не совсем так. Что касается абриса самих политических партий (за исключением КПРФ), это действительно так, да и не могло быть иначе, поскольку для процесса партогенеза, беспрецедентного после однопартийной советской системы, требуется больший период времени, чтобы такие структуры обрели определенную степень внутренней устойчивости.
Кажущимся парадоксом, однако, является то, что рамочная партийная система в условиях постсоветской России, вопреки всем известной классике, складывается, а во многом уже сложилась опережающими темпами по сравнению с процессами конкретного партогенеза. Но это как раз и говорит о здоровом, естественно-историческом характере партогенеза в целом, соответствующего особенностям и уникальным чертам политического процесса в России.
Вмешательство же государства (пусть из «добрых побуждений») способно лишь деформировать, но не изменить существенно характер этого процесса, что, не изменить существенно характер этого процесса, что, на наш взгляд, также свидетельствует о степени его зрелости.
Проблематика структур гражданского общества, а также структур местного самоуправления является одной из наиболее сложных применительно к современной России. Отсутствие или слабость этих структур является одной из главных причин, побуждающих говорить о «недостроенности», недостаточно сложившемся характере и уж во всяком случае о сомнительности демократического характера политической системы постсоветской России.
Эта фундаментальная слабость, ощущаемая политической элитой и государственными институтами, побуждает в них устойчивое стремление «построить» и институты гражданского общества, и систему местного самоуправления. Эти побуждения государства опасны по своей сути, они свидетельствуют о идущих от советской системы традициях социально-политической инженерии, пусть и будучи продиктованы самыми «либерально-демократическими мотивами». Все эти попытки ведут в пределе к огосударствлению фундамента демократии и, соответствию, к отторжению его стороны общества.
Только методы «гибкой настройки» и культивирования почвы для прорастания и развития этих ростков могут дать здесь адекватный эффект.
Поэтому ситуация с институтами гражданского общества, структурами местного самоуправления, является, на наш взгляд, тем «оселком», одним из важнейших критериев на котором выявляется и окончательный характер российской политической системы и его определенная типологическая модель. По отношению к этому критерию и можно в первую очередь говорить о незавершенности процесса складывания политической системы.
Черты переходности, смешанности имеют такие неформальные, но весьма важные политические институты, как институт политического лидерства, политическая элита, группы давления и т.д. Хотя исторически генезис ряда этих институтов (например, групп интересов, групп давления) предшествовал созданию политических партий, процесс партогенеза и складывания неформальных институтов в России носит более сложный характер, идя параллельными путями, это объясняется особенностями российской специфики.