Говоря о других, неинституциональных политических подсистемах, таких как нормативная, функциональная, коммуникативная, при всей непростой проблематике каждой их них, можно отметить столь же отчетливую рамочную и структурную очерченность, которая проявляется в отношении большинства политических институтов.
Так, очерченность, структурная определенность и тенденция к постоянному росту функционального значения нормативной подсистемы проявляется в непрерывном совершенствовании и расширении правового поля, отмеченную уже частично на примере конституционного строя, но не сводящемуся только к нему: все меньше остается правовых «белых» пятен, определяющих место и функциональную роль политических институтов, законодательно регулируемых правил политически значимого поведения государства, общества и граждан. Хотя такие «белые пятна», разумеется есть, как сохраняются и противоречия в законодательной базе, дающие простор для волюнтаризма бюрократии, коррупции, преступности, нарушения гражданских и политических прав и свобод.
Все более четко определяются границы между формальными (правовыми) и неформальными (политическими, моральными, традиционными и пр.) нормами, при устойчивой тенденции усилия роли первых.
Вместе с тем сложный процесс складывания адекватных системе неформальных норм имеет характер переходности, смешанности, столь характерный для переходного периода, периода становления системы, т.е. идет с известным отставанием, это вообще характерно для процессов, корни которых произрастают главным образом на почве политической структуры.
Проблематика функциональной подсистемы в значимой мере описана через понятие политического режима, и здесь хотелось бы подчеркнуть значительную роль ее рамочной и структурной определенности, показывающей ее относительно зрелый, устойчивый характер, но вместе с тем, наличие проблем, которые тоже отчасти уже упоминались: проблем прямых и обратных, горизонтальных и вертикальных связей, механизма функционирования в целом.
Что касается коммуникативной подсистемы, весьма характерным для нее является то, что, подобно большинству современных и, подчеркнем, именно демократических политических систем является центральная, во многом системообразующая роль СМИ в структуре и функционировании политических коммуникаций, которая структурно состоялась и процессуально во многом устоялась, а также мощное влияние на процесс политических взаимодействий такого нового для России института как институт общественного мнения.
Другое дело, это наметить и факторы, деформирующие поле политических коммуникаций усиливающие роль манипулятивных инструментов и тенденций в процессе политических взаимодействий. Но эти и другие проблемы не являются аргументами в пользу недостаточной зрелости подсистемы, они показывают тенденции и пути ее дальнейшего развития и значение устранения негативных фактов на этих путях.
Особо следует отметить проблематику культурной подсистемы. Поле политической культуры не случайно рассматривается многими политологами, включая школу Г. Алмонда и С. Вербы, в качестве основной критериальной базы типологизации политических систем. Ведь именно политико-культурные критерии показывают в конечном счете социально-политическую глубину политических структур, их эффективность, легитимность, наконец степень зрелости политических отношений и представлений о них.
В этом отношении, учитывая естественное отстаивание политико-культурного поля, в силу его более медленного вызревания, от других элементов политической системы (хотя некоторые процессы на нем могут происходить и опережающими темами), культурная подсистема представляет собой даже более современную модель «конечного критерия», чем упоминавшееся ранее. Поэтому на первый взгляд кажется (и это устойчивая позиция ряда отечественных политологов), что о формировании постсоветской политической культуры в России говорить вообще преждевременно.
И все же некоторые рамки и структуры этого поля есть основания расценивать как сложившееся. Так, несмотря на видимое отсутствие «общенациональной идеи», разорванность политико-культурного поля по этническим, конфессиональным, политико-ориентационным, социально-политическим и другими векторам, идеосинкразию внушительных секторов общественного мнения к самому понятию «россияне», в последнее время появились отчетливые сигналы, свидетельствующие о довольно серьезной тенденции отождествления большинством граждан себя с государственной, политической, цивилизационной и политико-культурной принадлежностью к постсоветской России. Эти сигналы связаны с реагированием граждан прежде всего не негативные (раздражающие) факторы, чреватые опасностью как для системы, так и для самих граждан, либо воспринимаемые как таковые. Такие примеры, как реакция на вторжение боевиков в Дагестан, теракт на Дубровке, войну в Ираке, свидетельствуют (несмотря на их разный этико-эмоциональный, конфессионально-эмоциональный окрас) о политико-культурной однородности реакции. Раннее сходные тенденции проявлялись в реакции на другие события, потенциально угрожавшие целостности России, ее суверенитету, международному весу и пр. Все это свидетельствует о наличии усиливающегося поля государственно-общенациональной идентификации, которое, в свою очередь, вызывает к жизни тенденции, историческим зафиксированные ранее в континентальной Европе: постепенное складывание рамочных границ и структурных векторов единого поля политической структуры. При таких тенденциях внутренняя разорванность политической культуры не устраняется сразу, но постепенно преодолевается в качестве господствующей тенденции путем превалирования вектора принадлежности к общему государству, обществу (нации - в гражданском, а не в этническом понимании) над центробежными политическими субкультурами.
Применительно к России эта тенденция не только не завершилась, а лишь наметилась, и ее закрепление через не столько негативные явления, сколько через позитивные процессы лишь начинается, но уже начинается. Но с ее началом правомерно говорить и о рамочном образовании единого политико-культурного поля, хотя бы как о тенденции.
Проводя некоторый предварительный итог вышесказанному, можно прийти к выводу о наличии определенных черт, свидетельствующих о складывании как рамочных границ, так и структурных элементов политической системы современной России, наличии определенного - складывающегося или уже сложившегося взаимодействии между ними. Причем все это позволяет говорить о политической системе России не как о проекте, а как о реальном феномене, причем о феномене находящемся уже не на стадии начального складывания (генотипа) и даже не на стадии развертывания из генотипа в целостную систему, а скорее на стадии завершения ее системного оформления, что, разумеется, не дает повода ни для окончательных суждений о раз и навсегда сформироваться модели, ни, тем более, о невозможности ее дальнейшей модификации.
Для того, чтобы уточнить эту позицию следует несколько более детально рассмотреть вопросы генезиса современной политической системы России и этапов ее начального становления.
Понятие генезиса применительно к политической системе включает как процесс формирования ее существенных родовых черт, структур , являющихся принципиально важными для ее функционирования и развития (и понимаемыми нами как генотип политической системы), так и процесс развертывания этих черт в целостную политическую систему. Кроме того, понятие генезиса включает и передачу новой системе черт и структур, унаследованных от предыдущих этапов политического развития и их трансформацию в элементы новой системы.
С этих позиций, зарождение некоторых существенных элементов будущей системы первоначально проходило в недрах прошлой, советской системы.
Одним из таких элементов стало наличие формирующихся полей идейно-политически разнонаправленных политических субкультур. Затем, с устранением монополии КПСС на политическую власть, - появление почвы для развития политического плюрализма, что создавало условия как для возникновения многопартийности, так и для формирования институтов гражданского общества.
Под занавес советского периода возникли предпосылки для формирования новой избирательной системы. Сам по себе факт проведения альтернативных выборов, а первую очередь на республиканском уровне (РСФСР), причем одновременно во все органы власти, дал бесценный опыт, положивший начало запуску механизма альтернативных выборов и, соответственного, предшествовал процесс формирования избирательной системы.
Декларация о государственном суверенитете 12 июня 1990 г. задала конкретные геополитические рамки (государственные границы) системы и послужила первотолчком формирования российской государственности. Этот процесс стал происходить ускоренными темпами после создания института президентства и конституционного суда, ставшими существенными факторами как выделения общественных контуров системы, так и тенденции к появлению одного из существенных родовых признаков новой системы -разделения властей.
В недрах советской системы происходило и начальное складывание таких политических институтов, нетипичных для нее, но сыгравших и играющих да сих пор важную структурно-функциональную и системообразующую роль для постсоветской России, как СМИ и институт общественного мнения.
Период гласности, а затем и избирательная кампания 1990 г. сформировали новый тип политического лидера - публичного политика, который отторгался советской системой, но стал органически присущ современной России.
Выборы 1990 г. положили начало и принципиально новому процессу формирования политической элиты - через открытые формы публичной политики, через альтернативный избирательный отбор.
Вместе с тем, и номенклатурный принцип отбора, сама номенклатура, бюрократические принципы управления и функционирования исполнительной власти никуда не исчезли, а плавно перетекли из советского в постсоветский период.
Все эти черты первоначального генезиса, когда свойства, структурные элементы, общая конфигурация системы неопределенны, расплывчаты, пунктирны, и не до конца ясно, в каком направлении и каких пропорциях будут развиваться в дальнейшем, характерны для периода от начала 1990 г. вплоть до августа 1991 г., ставшего водоразделом в развитии политической системы России: фаза ее утробного развития сменилась открытой фазой.
Властные структуры России, которые до19 августа казались многим элементом скорее политической фантастики, чем реальности, 22 августа проснулись под тяжестью свалившейся на них ничем не ограниченной сверху власти. А вместе с тем и все другие, далеко не до конца сформировавшиеся еще черты и структуры политической системы предельно обнажились, открылись для политического наблюдения и анализа.
При этом открылся и целый ряд любопытных вещей.
На уровне власти Россия вошла в августовские события скорее парламентской, чем президентской республикой, а вышла из них с перевесом власти президентской. Проявлялось это в том, что генетически президентская власть как бы произросла из власти Съезда народных депутатов, Верховного совета, причем по конституции РСФСР вся полнота власти первоначально принадлежала Съезду народных депутатов, на основании которого строилась пирамида – Верховный совет - его президиум – председатель. Первоначальная легитимность Б. Ельцина строилась на том, что он завершал верхнюю часть этой пирамиды. Причем именно эта пирамида целиком формировала исполнительную власть в соответствии с политическими правилами и традициями соответственной системы.
Выделившийся из этой пирамиды институт президентства уже получил мощную юридическую и политическую легитимизацию - и за счет конституционного положения о верховенстве президентской власти, и за счет всенародных выборов Президента, на которых Б. Ельцин получил отчетливое абсолютное большинство, и за счет ельцинской харизмы наиболее популярного публичного политика. Но эта окончательная легитимизация произошла всего лишь за два месяца до августовских событий, после чего политический процесс происходил целиком под флагом противостояния с союзным центром, в результате чего внутренние структурные противоречия российской власти затушевывались обстановкой единодушия знаковых властных фигур в общей конфронтации с олицетворявшим власть в СССР Кремлем.
Из Белого дома (здания Верховного совета РСФСР того времени) президентская структура по прежнему смотрелась, придатком представительно-законодательной пирамиды, что подчеркивалось фактом присутствия кабинетов президента и вице-президента в самом этом здании, а влияние законодательной власти на формирование кабинета министров по-прежнему оставалось значительным, если не преобладающим.
Но уже 22 августа все переменилось. Динамизм президентской власти в актуальной политике стал явно преобладающим. Это еще далеко не означало общесистемного перевеса, но проецированию всего усиления воздействия института президентства на политический процесс.
Тем самым обнажалось структурно-функциональное различие в характере двух властей, однако происходило это не в форме конституционного разделения властей, а форме заложенного в конституции РСФСР, после введения в нее положения о президенте, глубокого структурного противоречия, ведущего в пределе к двоевластию.
Иначе говоря, власти структурную и функциональную не разводились, их компетенция, прерогативы и полномочия переплетались и наслаивались друг на друга, порождая противоречие, которое в рамках действовавшей конституции не разрешались, но, углубляясь, вело к становлению двух конституционных центров власти и тем самым предопределяло развитие антагонистической, конфронтационной модели их взаимодействия.
Под знаком этого противоречия и его нарастающего углубления и обострения проходил весь период открытого дозревания генотипа постсоветской политической системы с 22 августа по 4 октября 1993.
Кстати, постсоветским этот период в полной мере тоже назвать было нельзя. Даже само название государства некоторое время продолжало звучать как РСФСР - Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика. Спустя определенное время это несоответствие было устранено решением законодательной власти, принявшей два равнозначных названия страны - Россия и Российская Федерация, - с внесением соответствующих поправок в Конституцию.
Но, принимаемая такое решение, законодательная власть наносила определенный удар по себе самой и усиливала своего президентского антагониста, ибо сама она сверху донизу - и по форме, и по структуре, и по функциональной наполняемости, - оставалась советской.
Таким образом, мы видим, что это противоречие между двумя центрами власти под другим ракурсом выглядело (и действительности являлось) противоречием между старым (советским) и новым (президентским) элементом формирующейся политической системы, точнее, ее генотипа.
С победой российской власти над ГКЧП 22 августа 1991 г. произошел и еще один поворот - в партийно-политическом спектре. До августовских событий демократическая оппозиция КПСС так и оставалась оппозицией, правда, имевший большинство на российском уровне за счет присоединения к ней возглавляемого А. Руцким отколовшегося от компартии движения «Коммунисты за демократию». Однако в результате произошедших событий эта оппозиция оказалась в роли «партии власти», к которой она абсолютно не была готова ни идейно-политически, ни организационно. Эта бывшая оппозиция, возглавлявшаяся аморфной «Демократической Россией», стала превращаться в своего рода массовую «группу поддержки» прежде всего президентской власти.
Почти сразу же после августовских событий в стане структурно не оформленного движения, которое объединяло только общее противоборство КПСС, т.е., условно говоря, «антикоммунизм», раскололось на «демократов», группировавшихся вокруг «Демократической России» и «патриотов» в ряды которых влились выделившиеся из той же «Демроссии» Конституционно-демократическая партия - Партия Народной свободы (КДП - ПНС) М. Астафьева, Российское христианское демократическое движение (РХДД) А.Аксючица, а также возглавлявшаяся А. Руцким Народная партия Свободная Россия (НПСР).
Эта поляризация на «демократов» и «патриотов» сыграла существенную роль в первичной структуризации общественно-политического спектра в период 1991-1993 гг. когда этот спектр был достаточно подвижен, состоял главным образом из общественных и общественно-политических движений, не имевших, как правило, жесткой организационной структуры, фиксированного членства и т.д.
Общественно-политические движения и политические партии действовали на основании закона об общественных объединениях, представлявшего фактически неограниченную свободу для создания общественных организаций любого рода. Поэтому законодательно не существовало разграничения между партиями, движениями, структурами гражданского общества фондами и просто организациями по интересам типа обществ любителей животных и т. п.
В этой обстановке структуризация политического пространства шла по пути создания больших общественно–политических коалиций, наиболее крупными из которых были созданы в 1992 г. Российское народное собрание, объединившее организации патриотического спектра, и Демократический выбор, который, как это видно уже из названия, сгруппировал в себе объединения демократического толка. Хотя эти коалиции по сути дела нельзя было назвать даже протопартиями, в их русле происходила первичная кристаллизация ряда политических сил, и, кадров из которых стали формироваться политические партии, принявшие участие в выборах.
Но, хотя именно вокруг этих блоков формировались полюса наиболее острого противоречия того периода (один из полюсов, демократический, ориентировался на президентскую власть, а другой, патриотический - на Верховный совет), они, разумеется, были далеки от того, чтобы охватить весь общественно-политический спектр.
Так, несмотря на запрет компартии в 1991 г. не только большой массив сторонников коммунистов, но и сохранившиеся мощные организационные структуры бывшей КПСС предопределили последующий выход компартии на политическую арену в качестве серьезной самостоятельной силы. Другой самостоятельной силой, активно рекламировавшей себя, но уходившей от прямого участия в разгоравшейся конфронтации, стала ЛДПР В. Жириновского. Наконец, существовали силы, стремившиеся быть над схваткой или вне ее и эксплуатирование идеи «третьей силы», «партии здравого смысла» и т.п. Наиболее характерно эта тенденция выражалась Союзом промышленников и предпринимателей А. Вольского, а отчасти и Российским движением демократических реформ Г. Попова. На волне «третьей силы » появилось и движение « Женщины России».
Несмотря на то, что многим из перечисленных партий, движений и коалиций была суждена недолгая жизнь, они сыграли серьезную роль в формировании общих рамок и внутренней структуры общественно-политического спектра, на основе которой сформировались контуры развивающейся сегодня партийной системы России.
Фактором, определявшим политическое развитие всего этого периода, была все же конфронтация между двумя центрами власти – президентской и Верховного Совета (Съезда парадных депутатов). В рамках этой конфронтации происходила внутренняя поляризация политической элиты. Но под ее влиянием происходило и бурное развитие президентской власти. Так, уже в 1992 г. Администрация президента, вначале представлявшая собой лишь компактную структуру с небольшим штатом, начала разрастаться, превращаясь в своего рода штаб проведения президентской политики. Появились полномочные представители президента в регионах. Тем самым уже прорисовывались контуры вертикали президентской власти.
Вместе с тем, она базировалась и на общественной поддержке, которая, стала также структурироваться. Костяк общественной структуры поддержки президента составили две коалиции – Демократический выбор и демпатриотическая «Новая Россия». Вокруг них или рядом с ними стали выстраиваться всевозможные структуры - от творческих союзов до свободных профобъединений и Союза казачьих войск России. В результате была создана объемная рамочная структура – Общественный комитет демократических организаций России (ОКДОР), в состав которого входили около 120 партий, организаций и движений.
Сходная поляризация и структурирование на политической основе происходили и в средствах массовой информации. Следует отметить при этом, что большинство средств массовой информации, в особенности электронных (в то время 1-й и 2-й каналы) заняли пропрезидентские позиции.