В то же время в верхних эшелонах власти количественное превосходство было, казалось бы, на стороне Верховного Совета, и оно динамично расширялось.
Во-первых, Р.Хасбулатову, возглавлявшему Верховный совет, удалось постепенно консолидировать вокруг себя большинство депутатского корпуса, а сторонники Б. Ельцина в руководстве этого советского парламента и часть наиболее активных депутатов демократического направления уходили из него, переходя на работу в Администрацию Президента. Тем самым, пропрезидентское меньшинство в нем начало «таять».
Во-вторых, на сторону противников президента перешел вице-президент А. Руцкой, что вело к ослаблению президентской власти.
В-третьих, на сторону противников президента перешли видные представители судебной власти и судебно-надзорных, судебно-исполнительных структур: председатель Конституционного суда В. Зорькин, генеральный прокурор России В. Степанков и др.
Наконец, в-четвертых, колеблющееся позиции занимали силовые структуры, и руководители ФСК и МВД заняли сторону Верховного совета.
В какой-то степени этот перекос удалось компенсировать за счет того, что избранный съездом народных депутатов Председатель правительства В. Черномырдин занял про президентские позиции, что поставило под контроль президентской стороны не очень сильную в тот период, но все же существовавшую вертикаль исполнительной власти.
Поэтому то, что Б. Ельцину удалось организовать, провести референдум и одержать на нем победу, зиждилось не столько на властной, сколько на общественной поддержке.
Апрельский референдум 1993 года явился не только средством политической легитимизации Б. Ельцина, но и мерилом политической легитимности двух центров власти. Высказавшись против досрочных выборов президента и за досрочные выборы народных депутатов, граждане России, как полагают некоторые отечественные юристы, фактически высказались за ликвидацию Съезда народных депутатов как высшего государственного органа.
Иначе говоря, референдум показал, что большинство общества ставило политическую легитимность президента выше политической легитимности Съезда и Верховного Совета. Причем важно, что эта победа президента была осуществлена в основном при опоре на общественно-политические силы, в то время как его противники опирались в основном на бюрократический аппарат и использовали бюрократические методы давления на население. Сила общественно-политических объединений в данном случае, как и в избирательном процессе 1990-91гг., оказалась выше, динамичней и эффективней, чем сила бюрократии.
Между тем, конфронтационная коллизия двух центров власти, несмотря на результаты референдума, оставалась неразрешенной, поскольку она носила характер конституционного кризиса, который не решался в рамках действовавшей конституции в силу заложенного в ней механизма двоевластия. Поэтому выход из кризиса мог лежать только вне поля действовавшей конституции.
Это понимали многие законодатели и юристы, разрабатывавшие несколько проектов новой конституции. Несмотря на серьезную разницу в содержании проектов, принятие любого из них означало бы фактически и изменение конституционного строя. И это естественно, ибо конституционный строй России этого периода находился на изломе, поскольку сама конституция была внутренне противоречивой. Это не ограничивалось только описанным противоречием двоевластия: в силу внесенных в период 1990-93 гг. поправок многие положения конституции противоречили друг другу, одни отражая советские, другие – постсоветские политические и правовые реалии.
Летние месяцы 1993 г. прошли под знаком нарастающей конфронтации и перегруппировки политических сил, и к концу сентября наступила кульминация политического кризиса. Президент подписал указ о роспуске Верховного Совета и Съезда народных депутатов, а собравшийся в этот период Съезд приял решение об отрешении президента от должности.
Конфронтация вылилась в вооруженное противоборство, причем его инициатива принадлежала сторонникам Верховного Совета и назначенного Съездом исполняющим обязанности президента А. Руцкого. Общественно-политический состав этих «защитников Верховного Совета» (как они сами себя называли) представлял собой довольно пестрый конгломерат, ведущее место в котором принадлежало радикальным элементам патриотического и коммунистического спектра, получившим в СМИ название «коммуно-патриотов» или «красно-коричневых». Демократические и демпатриотические общественные структуры были на грани вступления в вооруженное противоборство на стороне президента, и ситуация, по крайней мере, в столице приблизилась к точке начала гражданской войны. Силовые структуры – армия, подразделения МВД и части специального назначения – в последний момент вмешались в события на стороне президента, предотвратив разрастание вооруженного конфликта и решив его исход в пользу президентской власти.
Кровавая драма событий 3-4 октября 1993 года в Москве затмила в глазах многих современников их истинный масштаб и глубину: в течение этих двух дней произошла не только ликвидация двоевластия, Съезда народных депутатов и Верховного Совета, но произошла также и ликвидация власти советов практически повсеместно и сверху донизу. Советская система, за исключением конфронтации в Москве, умерла в России тихо, бескровно, при почти полном безучастии к этому событию подавляющего большинства ее граждан.
Окончательная ликвидация советской системы в определенных чертах напоминала начальный период вхождения в нее: двоевластие, драматические события в столице, затем мирная смена власти на местах.
В данном случае страна оказалась в обстановке технического авторитаризма – ничем не ограниченной президентской власти, усиленной введенным указом президента чрезвычайным положением. Ситуация становления политической системы была перед развилкой: авторитаризм или демократия. Компоненты авторитаризма присутствовали не только на ситуационном, но и на структурном уровне, более того, они показали достаточную функциональную эффективность в крайней точке критической ситуации. Социологические опросы также фиксировали растущую поддержку авторитаризма: число сторонников президента в течение месяцев, предшествовавших октябрьской конфронтации, неуклонно возрастало, но в такой же, если не в большей пропорции росла среди них доля тех, кто поддерживал президентскую власть из симпатии к «жесткой руке» или из убеждения в том, что стоящие перед страной проблемы необходимо решать жестким авторитарным способом.
В то же время компоненты демократии, достаточно широко представленные в общественно-политическом спектре, были слабо структурированы даже в этом поле, при почти полном отсутствии других демократических структур, за исключением разве что СМИ. Но и СМИ, при всей их эффективности и значении для развития демократии в России, не могли долго действовать в правовом, законодательном вакууме. А эффект этого вакуума лишь усилился после того как, спустя всего две недели после октябрьских событий, чрезвычайное положение было отменено.
В этой обстановке роль политического лидера (в данном случае самого президента) и роль той части политической элиты, которая представляла его узкое и широкое окружение, была ключевой на этом небольшом, но чрезвычайно важном отрезке становления политической системы. Предпочти президент и значительная часть поддерживавших его сил просто продлить существовавшее положение на некоторое время, не только политический процесс, но и становление политических структур могли пойти по иному пути. Изменился бы состав, содержание этих структур, характер взаимодействия между ними. Существенно иным, следовательно, могла бы стать и типологическая модель политической системы.
Это говорится не для того, чтобы применить сослагательное наклонение к прошедшим уже на сегодняшний день процессам формирования политической системы, а лишь для того, чтобы подчеркнуть, что в определенные переломные моменты роль так называемого «субъективного фактора», т. е. Реального выбора, политической воли, типа политического поведения, политической ориентации лидеров и элит могут сыграть ключевую роль не только в политическом процессе, но и в становлении политической системы и ее развитии.
Принятие решения о проведении референдума по принятию конституции с одновременными выборами в новый парламент страны как раз и было тем ключевым моментом, в результате которого проблема развилки была решена, причем принципиально решена в пользу демократии, а не авторитаризма.
Хотя сам политически- правовой вакуум еще не был устранен, но началось его заполнение 1) за счет начала предвыборной кампании, причем проходившей уже в законодательном поле – на основании Закона о выборах в Федеральное собрание Российской Федерации; 2) за счет создания Конституционного собрания, для участия в котором были приглашены представители всех зарегистрированных Министерством юстиции общественных объединений и которое занималось обсуждением выносимого на референдум проекта конституции.
Принятие конституции и проведение выборов в Федеральное собрание завершили начальный этап складывания политической системы России. Политическая система обрела отчетливые рамочные контуры и целый ряд важнейших институциональных структурных элементов: основы государственного строя, основы конституционного строя, основы избирательной системы, контуры становления и развития партийной системы через избирательный процесс, контуры федерального устройства. При этом в основу конституционного строя был заложен либерально-демократический принцип приоритета прав и свобод человека. В государственном устройстве был заложен принцип разделения властей – законодательной, исполнительной и судебной. Появление одновременно с конституцией верховной законодательной власти, причем не в виде некоего «предпарламента», а в виде настоящего двухпалатного парламента с четкими, конституционно закрепленными функциями, наряду с существовавшей уже президентской, исполнительной и судебной властью, с четко разграниченными теперь в рамках новой конституции полномочиями и прерогативами, подводило черту под этапом политической неопределенности, характерной для этапа начального становления политической системы России.
Возвращаясь к метафорическому образу человека, зажатого между двумя веками, который был использован З. Бжезинским для характеристики глобального перехода к постиндустриальной эпохе, когда большинство обществ живет одновременно в двух, а то и в трех стадиальных измерениях, можно отметить, что Советский Союз, достигнув немалых успехов в индустриальном развитии, оказался зажатым в тисках индустриальной эпохи главным образом благодаря своей политической системе, которая казалась столь адекватной индустриальной стадии, но стала главным препятствием при попытке выйти на новый виток развития.
Поэтому и выход из нее оказался столь болезненным и достался ценой немалых потерь. Но система разрушилась не в силу своей непрочности, а в силу отсутствия гибкости и достаточной открытости, чтобы адекватно аккумулировать в себя, переварить и усвоить веяния нового времени. И, переварив и усвоив, измениться самой – на все это она оказалась органически непригодной.
Механизм разрушения, запущенный самой сердцевиной тоталитарного общества, номенклатурной элитой при попытке осовременить систему, пробудил дремавшие в ней противоречия, привел к ее саморазорванности, имевшей проекцию на всю глубину общества. Демократическое движение, обозначившее парадигму политических изменений, отпочковалось первоначально именно от номенклатуры, но захватило значительную часть всего общественно-политического спектра.
Но не оно одно, а все общественно-политические силы (включая и разнонаправленно действовавших национал-патриотов, разных в каждой республике, ортодоксальных и радикальных коммунистов и даже конформистски настроенных центристов), действуя каждая по своей модели политического поведения и политической ориентации, разрывали систему изнутри.
В результате советская система, почти по теории большого взрыва, распалась на ряд различных по физическому объему, типу и генезису становления и развития политических систем, в основном по линиям административных границ бывших советских республик, При этом типы политических систем на постсоветском пространстве отличаются разительно: от прибалтийских республик, которые вполне вписались бы в типологию посткоммунистических восточноевропейских демократий, если бы не апартеид и присутствие нацистских элементов, претендующих на место в истэблишменте, до жестко авторитарных режимов в Узбекистане и Туркмении, от находящихся на перепутье между авторитаризмом и демократией Киргизии и Казахстана до ‘failed states’, наиболее вероятным претендентом на роль которого сегодня является Грузия.
Уже одно это говорит о том, что политическая система России не является и не может являться простым продолжением советской системы, ибо продолжают все пятнадцать республик, но каждая продолжает на свой лад. И уже в силу этих обстоятельств линейные сравнения с советской системой вряд ли будут адекватными.
С точки зрения некоторых внешних параметров политическая система нынешней России являет полную противоположность советской: с самого начала она формировалась как открытая и имплозивная. Мера открытости системы всегда относительна, здесь важен вектор, но в России до самого последнего времени она была такой, что являлась в некоторых отношениях даже препятствием в развитии: например, в силу почти абсолютной открытости границ. В то же время принципиально открытость системы стала фактором формирования достаточных параметров гибкости, являющихся одним из важных условий саморазвития, особенно в постиндустриальную эпоху.
Имплозивность, повернутость на внутреннее развитие, а не на внешнюю экспансию, является изначальной характеристикой современной российской системы, в отличие от позднесоветской. Правда, имплозивность, как и эксплозивность, могут являться временными характеристиками, и политические системы, особенно имеющие глобальную значимость, должны быть приспособлены к переходу из имплозивного в эксплозивный режим функционирования и обратно (что было показано нами на примерах как дореволюционной, так и советской систем). Применительно к нынешней системе, имплозивность еще не дала ярко выраженного экономического и социального эффекта (хотя пол сравнению с большинством других постсоветских систем он есть), но на политическом уровне – и в плане создания политических институтов, и в плане развития нормативной и других подсистем, и в плане процессов общественно-политической консолидации и государственно-общенациональной идентификации – этот эффект присутствует со всей очевидностью. Иначе говоря, процесс внутренней самоорганизации системы – а это уже признак зрелой стадии ее становления – протекает отчетливо имплозивно.
Несмотря на то, что декабрем 1993 года вряд ли можно датировать завершение окончательного становления политической системы современной России, приведенное далеко не полное перечисление рамочных и структурных ее черт, сформировавшихся на этот момент, показывает, что процесс вышел далеко за рамки формирования генотипа, вступив в стадию складывания ряда основных параметров и, вместе с тем, в стадию реального функционирования в общесистемной конфигурации.
Этим, наряду с появлением принципиально новых содержательных элементов, генезис политической системы современной России существенно отличается как от генезиса политической системы дореволюционной России, так и от генезиса советской системы.
Проблема типологической модели системы тесно связана с проблематикой иерархичности. Традиционные политические системы строго иерархичны, и это обусловлено тем, что иерархический характер государства задает основные параметры всей политической системы. Поэтому для традиционных, авторитарных обществ понятия государства и политической системы практически синонимичны (что уже не совсем так применительно в современному, переходному авторитаризму). Эта синонимичность даже усиливается с жесткой, почти идеально выстроенной иерархичностью советского общества: недаром советские обществоведы почти неизменно рассматривали понятие политической системы в качестве синонима политической организации общества, и при этом такая политическая система, разумеется, рисовалась в виде строгой иерархии.
В демократических системах проблематика иерархичности не снимается, прежде всего потому, что не исчезает ни само государство, ни другие политические институты, структура которых также является иерархичной. Но, во-первых, роль государства перестает в них быть абсолютной, самодовлеющей. Несмотря на сохраняющийся рамочный характер государства в отношении ряда других институтов, подсистем, а в некоторых аспектах и к системе в целом (таких как государственные границы, некоторые монопольные функции и прерогативы), в отношении него начинают действовать существенные внутренние и внешние ограничители, снимающие или снижающие абсолютность его роли, Государство выступает пусть как наиболее важный структурный элемент, но все же лишь как один из элементов институциональной подсистемы. Оно испытывает постоянное внутреннее и внешнее воздействие со стороны демократических институтов и структур, таких как политические партии, СМИ, общественное мнение, структуры гражданского общества. Оно выступает как очень важный участник, но лишь один из участников политического процесса. Его действия жестко ограничены рамками закона.
Во-вторых, в качестве соучастников политического процесса (понимаемого здесь как процесс внутреннего развития политической системы) и отчасти конкурента государства выступают другие институты и подсистемы, иерархичность которых либо не одномерна (как, например, СМИ), либо вовсе отсутствует (как в институте общественного мнения), либо носит пульсирующий характер (как, например, в культурной подсистеме, где иерархичность создается за счет выстраивания парадигм, но парадигмы могут сменять друг друга, на время исчезать и появляться снова, а также накладываться одна на другую).
Наконец, в-третьих, абсолютность государственной иерархии снимается избирательным процессом, разделением властей и их конкуренцией в поле реального политического взаимодействия.
Представляется принципиально важным взглянуть на политическую систему России в ракурсе перечисленного.
Несомненно, что роль государства в ней остается столь важной, что его относительная слабость и неспособность выполнять ряд функций на этапе начального становления (а отчасти и по сей день) вызвало к жизни общественно-политическое течение, называющее себя «государственниками» и ратующее за усиление роли государства.
Вместе с тем, развитие подсистем политической системы, ряда демократических институтов шло параллельно с процессом становления государства, а иногда и опережающими темпами, что наложило естественные ограничители на место и роль государства, характерные для политических систем демократического типа или, по крайней мере, схожие и сопоставимые с ними.
Весьма примечателен в этом ряду уже отмеченный ранее факт единовременности, даже одномоментности становления государства и конституционного строя в декабре 1993 года. Государство в том общем виде, в котором оно существует (с известными модификационными корреляциями, разумеется) до сих пор, вступило в жизнь с теми конституционными ограничителями, которые не дают в полной мере развернуть его иерархический, авторитарный потенциал до абсолютного.
То, что этот потенциал есть, и он заложен в том числе и в конституционных основах, прежде всего в виде исключительных полномочий и прерогатив президентской власти, а также исполнительной власти в субъектах Федерации, вряд ли подлежит сомнению. Этот факт особенно настойчиво и во многом справедливо подчеркивается рядом либеральных критиков существующего режима (и, отчасти, существующего политического строя в ряде его основополагающих черт). Но при этом все же представляется, что некоторые из этих критиков утрируют реальное значение этих авторитарных черт, недооценивая действие существующих ограничителей.