Описываемые черты советской системы в период ее наивысшей зрелости, пришедшийся на 70-ые начало 80-х годов (и определенный главными советскими идеологами как период “развитого социализма”) свидетельствовали о наличии глубокого кризиса. Разумеется, подавляющая часть высшей касты (Политбюро и Секретариата ЦК) правящего класса, находившаяся не просто в зрелом, а в перезрелом возрасте и прозванная за это в народе “геронтократией” отказывалась не только признать наличие кризиса, но даже и думать о чем-то подобном. Но события первого 5-летия 80-х годов XX в., получившего в обществе метафорическое название ”пятилетки пышных похорон”, в течение которых система пережила целых две коротких, но очень мощных встряски, заставила увидеть кризисные явления даже слепых.
Первая встряска – андроповская, - длившаяся несколько месяцев, пока наследовавший Л.Брежневу генсек Ю.Андропов был еще дееспособен, была “встряской перемен”. Хотя сами перемены не были проведены, а лишь обозначены, уже своим направлением в сторону катарсиса (очищения) они глубоко встряхнули всю страну. Впрочем, в одном существенном отношении перемены, не очень видимые обществу, носили глубокий, по сути структурный характер. В этот до мгновения короткий период было обновлено до 40% секретарей обкомов, т.е. решающего слоя управленческого класса, что потянуло за собой обновление нижней части управленческой пирамиды. Иначе говоря, смена поколения номенклатуры носила не постепенный, а взрывной, катаклический характер. Именно в этот период воспитанные в 60-ые годы реформаторы, почвенники, неоконформисты и неосталинисты вплотную приобщились к кормилу власти.
Затем последовала встряска “сверхзастоем”. Живой метафорой ее стал немощный, стоящий одной ногой “по ту сторону добра и зла” генсек К.Черненко, олицетворявший реальность невозможного: возврата в эпоху, из которой колымага системы со скрипом и скрежетом вылезла несколько месяцев назад. Этот практически забытый сегодня недолгий (длившийся чуть более года) период, состоял из сплошных политических метафор, каждая из которых смотрелась дурной карикатурой на брежневский период.
Поэтому пришедшая вслед за смертью К.Черненко команда молодых по меркам того времени (средний возраст чуть более 50 лет) партийно-государственных управленцев занялась тем, что в сегодняшней политологии называется “кризис-менеджментом”, а сами идеологи образца 1985г. назвали перестройкой. Сам этот термин свидетельствовал о том, что новое партийно-государственное руководство СССР исходило из наличия глубокого общественно-политического кризиса советской системы, иначе, что и зачем перестраивать?
Но какова была природа этого кризиса применительно к советской политической системе?
Само понятие кризиса первоначально возникло в медицине, где оно трактуется как переломный момент в течении болезни. В XIX веке это понятие перекочевало в общественные науки и получило, пожалуй, наибольшее развитие в рамках марксистской традиции. Так, сам К.Маркс рассматривал кризис перепроизводства при капитализме как проявление его основного противоречия, которое неминуемо должно привести к социалистической революции. В последующей марксистской литературе понятие экономического кризиса было дополнено понятием политического кризиса. Из работ В.Ленина, к примеру, вырисовывалась следующая схема: экономический кризис – политический кризис – революционная ситуация – революция. Хотя сам В.Ленин при этом делал существенные поправки, дабы избежать “механицизма” в применении такой схемы, именно в таком виде она вошла затем в традицию советской науки.
Первая попытка применения понятия кризиса к политической системе прослеживалась у В.Богданова, а затем получила развитие в работах Н.Моисеева. В рамках этой концептуальной схемы политическая система (упрощенно) состоит из ядра и периферии. Кризис заключается в нарушении схемы управления, когда ядро (система А) не справляется с управлением периферии (системы В) и вся система в целом разрушается. Черты кризиса советской системы в такой схеме, разумеется, прослеживаются, но чрезмерно упрощенное, линейное представление и о системе, и о кризисе, на наш взгляд, является существенным препятствием для понимания механизма развития кризиса и ведет к слишком прямолинейным, крайне упрощенным и односторонним выводам. Кроме того, сами методологические основы рассмотрения политических систем, представляемые в данном учебнике, располагают к иному, гораздо более разностороннему рассмотрению понятия кризиса системы.
Вместе с тем, понятие кризисных состояний системы лишь намечено у Д.Истона (в понимании способности реагирования на возмущающие воздействия, способности изменять среду, саму систему и то и другое вместе: все это вряд ли мыслимо без прохождения через критические моменты), и у Г.Алмонда (понятие дисфункции как нарушения в функционировании системы). Вместе с тем, сам механизм кризиса все же остался вне поля рассмотрения в классических работах по теории политических систем.
Между тем, следует отметить, что марксистская традиция рассмотрения кризисов оказала влияние почти самодовлеющее на взгляды на политический кризис, распространенные как в политологической литературе, так и в политической аналитике, причем почти независимо от политических и идеологических пристрастий их авторов. Кризис обычно рассматривается лишь как неминуемая предпосылка краха существующего порядка и революционных изменений.
Этот односторонний взгляд в значительной мере преодолен в других общественных науках, прежде всего в экономике, во многом благодаря теоретическому вкладу Кейнса, Леонтьева и других авторов.
В данном случае нас интересуют не конкретные экономические выводы из теоретических концепций Леонтьева или Кейнса, а методологические принципы, возвращающие к понятию кризиса как водораздела развития.
Пожалуй, впервые на философском уровне на этот момент обратил внимание русский мыслитель XIX века К.Леонтьев. Придя к философским исследованиям из врачебной практики, он обратил внимание на факт, известный всем врачам: после кризиса наступает либо гибель, либо выздоровление организма. Поэтому течение кризиса имеет принципиальное значение для определения развилки, вектора развития – либо в сторону дальнейшего развития (выздоровления, подразумевающего приток сил и обновление), либо разрушение и гибель.
Именно этот подход принципиально был использован в дальнейшем Кейнсом при исследовании кризиса экономической системы (кризиса перепроизводства). При таком критическом состоянии происходит резкая стагнация и отмирание, разрушение экономических структур, нарушение принципов функционирования системы. Но одновременно появляются “точки роста”, происходит рождение новых структур и образование новых структурных связей. В результате может происходить “выздоровление” системного организма, сопровождающееся его существенным обновлением, дающим новые импульсы роста и развития системы.
Теоретические взгляды Кейнса существенно обогатили представления о кризисе, привели к появлению понятия системного, структурного и функционального кризиса, кризиса роста и стагнационного кризиса.
Несмотря на весьма относительную разработанность этих категорий и весьма распространенную в связи с этим подмену понятий и неадекватность их употребления, достаточно очевидно, что категории кризиса роста и кризиса стагнации указывают характер развилки и вектор развития кризиса, остальные понятия определяют черты и уровень кризиса. Так структурный кризис указывает на критическое состояние структур, функциональный – на состояние функционирования, наличие дисфункций, в то время как системный – на общий кризис системы в целом. Сложность заключается в том, что кризис может развиваться одновременно в целом ряде структур, причем принципиально важных для системы, захватывая и функции, превращаясь, таким образом, в структурно-функциональный и в то же время не быть системным кризисом. И, наоборот, состояние, имеющее вид структурного кризиса, оказывается на деле общесистемным кризисом.
Так, в истории своего развития демократические системы западных стран пережили целый ряд критических состояний, которые интерпретировались нередко марксистскими оппонентами буржуазной демократии как революционные кризисы и даже революционные ситуации, иначе говоря, как системные кризисы. Однако ни к каким революциям они не приводили, на деле оказываясь, по сути, лишь структурными кризисами, приводившими подчас к глубоким структурным изменениям, но при сохранении общей модели системы.
В то же время кризис советской модели, обнаружившийся к началу 80-х годов, имел достаточно отчетливый вид структурного кризиса. Отсюда и идея перестройки – изменения и переналаживания структур без изменения самой модели социалистического общества.
Развитие перестроечного кризис-менеджмента двигалось сообразно углублению представлений о характере кризиса. Сначала – попытка возвращения к истокам – “ленинским нормам”, принципам управления начального социализма. Затем – попытка более глубокой перестройки структур на основе идей “социалистической демократии” и “социалистического плюрализма” при одновременной попытке эволюционного изменения тоталитарной модели управления на авторитарную (президентская республика, совмещение партийных и государственных должностей на различных этажах политической пирамиды).
Когда же стала прослеживаться попытка последовательного внедрения внутренне противоречивого лозунга “перестройки и ускорения”, это привело на практике к ускорению развала системы.
Разбирая линии развала, можно до известной степени понять линии развития кризиса и его механизм. Очень важно при этом определить точку невозврата кризиса, понять момент достижения развилки, после которой определенный вектор его развития – в сторону выздоровления или в сторону распадения и краха – становится необратимым.
На наш взгляд, такой точкой невозврата является 1989 год, точнее осень 1989 года. Отпадение Восточной Европы в результате прокатившейся по ее странам волны бархатных и совсем не бархатных (если брать Румынию и Югославию) революций, конечно же, стало внешним массовым потрясением для советской системы, поэтому оно представляется весьма удобным для рассмотрения с позиций “раздражающего внешнего воздействия”.
Подобные воздействия, в том числе гораздо более глубокие (отпадение Югославии, затем Китая, ранее поражение в войне с Финляндией и в первый год Великой Отечественной войны) оказывали на различных этапах развития системы стимулирующее воздействие, давали импульс к ее структурной переналадке и активизации функциональных процессов. В данном случае система, казалось, освободилась от излишнего внешнего баланса и получила возможность активизации действий и перенаправления ресурсов на внутреннее оздоровление. Однако все дальнейшее развитие пошло по вектору, который наиболее адекватно описывается уже не столько в рамках теории кризисов, сколько с позиций теории катастроф.
Одна из распространенных моделей этой теории описывает катастрофу в картинах попадания объекта на край воронки водоворота, когда любое действие, также как и бездействие в равной степени приводит к затягиванию его в водоворот катастрофы. Развитие советской системы в период 1990-91г.г. достаточно корректно описывается в рамках этой модели, если брать способы реагирования власти на события, чреватые опасностью для системы (Нагорный Карабах, Тбилиси, Вильнюс, Рига, Баку и т.д.): практически во всех случаях реакция власти отличалась запоздалостью и неадекватностью, которые только углубляли общий кризис системы и усиливали линию распада до тех пор, пока она отчетливо не обозначилась в центре системы, в Москве.
Отсюда вытекает один важный предварительный вывод: линия распада по национально-государственным составляющим – союзным республикам приняла отчетливый характер лишь после 1989г., динамично и ускоренно развиваясь в 1990-91г.г. (здесь лозунг перестройки и ускорения проявлял себя в полной мере), до этого никак себя не проявляя. Но отсюда следует и другое, связанное с этим заключение: эта линия распада, хотя и сыграла в дальнейшем весьма существенную роль, все же имела не главное, а производное значение в исходных компонентах кризиса, которые определяли другие, центральные направления распада.
Для того, чтобы их выявить, после определения точки водораздела кризиса (осень 1989г.) следует вернуться к этапам его нарастания до этой точки невозврата.
Если учесть, что приход к власти в марте 1985г. нового генсека М.Горбачева означал лишь точку начала перемен, а для их осуществления было необходимо прежде всего расчистить завалы в центральной системе управления, собственно начало перемен можно датировать 1986 годом, когда была в основном закончена смена руководства в Политбюро, секретариате ЦК, Совмине и основных министерствах силового блока, причем не началом, а, по крайней мере, летом 1986г. Этот начальный, доперестроечный период ознаменовался событием, на которое власть отреагировала вполне в застойно-советском духе, пытаясь сначала замолчать, а затем снизить его значение: Чернобыльская катастрофа. Эта реакция указывала на глубокую разлаженность действий системы, ее управленческих и исполнительских звеньев, т.е., по крайней мере, на глубину структурного кризиса.
До этого же, с мая 1985г., новое руководство, тоже действуя во вполне советском духе, развязало компанию борьбы с пьянством и алкоголизмом, имевшую пагубные структурно-функциональные последствия – подрыв ресурсной базы (доход от алкоголя был вторым по значению ресурсом советского бюджета после экспорта нефти, а в условиях сокращения нефтяных доходов слом всей инфраструктуры производства алкоголя имел катастрофические последствия) и создание дополнительных точек натяжения (одна только вырубка виноградников в Нагорном Карабахе, где производство технического винограда было монопольно господствующей монокультурой, явилось мощным детонатором последующего этно-конфессионального конфликта).
Иначе говоря, первый год до начала перестройки, создавал как мощную базу поддержки в виде ожидания перемен, так и импульс повышения требований к новой власти, совершавшей уже собственные ошибки и неадекватные действия.
Вместе с тем, уровень поддержки большинством населения власти, уровень доверия к ней стал заметно и последовательно возрастать с провозглашением и началом осуществления реформ, с ходом их осуществления. Эта тенденция была явно превалирующей и в 1986, и в 1987, и в 1988 годах, хотя осенью последнего произошел первый отчетливый политический кризис в центральном звене управления, обозначивший одну из центровых линий развала системы.
Дело в том, что команда, пришедшая к власти в 1985 – 1986г.г., казалась до поры – до времени достаточно монолитной, и влияние отмеченных разнонаправленных политических субкультур внешне никак себя не проявляло. Правда, уже к 1987г. наметилась оппозиция реформаторов и ретроградов. Линию последних олицетворял главный идеолог партии Е.Лигачев, но в 1987г. М.Горбачеву удалось сбалансировать его влияние вполне в традиционном для КПСС духе фигурой идеолога-реформатора А.Яковлева. Тем самым фигура генсека как центристская, казалось, удерживает характерный для советской системы баланс в центральном звене ее управления. Подчеркнем, что применительно к советской системе это важный элемент для характеристики не только политического режима, но и системы в целом, поскольку жестко пирамидальный характер системы был залогом ее устойчивости (но и растущей застойности, невосприимчивости к переменам тоже).
На самом деле, приведение системы в динамическое состояние путем углубленного реформирования не могло не нарушить ее баланса, и в этом реформаторы во главе с М.Горбачевым, разумеется, отдавали себе отчет. Однако сложнейший вопрос сохранения динамического баланса при переходе от статики к динамике не был ими ни теоретически, ни практически разрешен. Особенно, когда речь шла об ускорении динамики, а именно в этом заключался политико-системный смысл лозунга ускорения.
Каждый год был этапным в быстром течении перестройки, и каждый вносил лепту в изменение структурно-политического баланса.
Если 1986г. еще лежал в рамках советской политико-системной косметики и как бы возвращения в русло хрущевской “оттепели“ в ее начальном варианте и отчасти к более ранним “ленинским нормам”, то 1987г. уже явно выходил за эти рамки. Провозглашение гласности и открытие цензурных шлюзов вызвало информационный поток, приведший переосмыслению и критике не только всего периода развития после В.Ленина, но и самого ленинизма и социалистической революции как таковых. Это вызвало своего рода эффект информационного шока, вызвавшего отчетливую поляризацию общественного мнения по формам реагирования на этот в конечном счете негативный для системы по своей направленности поток информации. Фактически этот информационный шок способствовал закреплению в обществе сложившихся до того, но не до конца осознанных и оформленных субкультурных моделей. Хотя при этом уровень поддержки власти в целом продолжал возрастать, но одновременно возрастал и потенциал критического отношения к ней.
В этом контексте знаковым событием стало объявление политической амнистии и прием опального А.Сахарова генсеком КПСС. В отличие от хрущевской амнистии, означавшей возврат незаконно репрессированных, но в массе своей социалистически, системно настроенных людей, в данном случае, это было признание законности политической оппозиции, что выводило систему за рамки хрущевской “оттепели” и вводило в границы “пражской весны” с известными векторами и последствиями развития последней. Иначе говоря, именно в 1987г. система вступила на зыбкую почву общесистемного, а не структурного реформирования, неизведанного ранее по своей глубине в рамках советской системы.
Следующим по своим последствиям политическим шагом было провозглашение “плюрализма мнений”, под знаком которого проходил 1987 год, который фактически закладывал основы для перехода к политическому плюрализму. При этом, поскольку процесс шел сверху, а общество проявляло ему высокую поддержку, сохранялась видимость его практически полной управляемости, несмотря на то, что фактически этот процесс стал затрагивать уже глубинные элементы системы, и его последствия вряд ли поддавались не только точному расчету, но и определенному представлению со стороны реформаторов.
Поэтому политический кризис в Политбюро ЦК КПСС, разыгравшийся в октябре 1987г. в связи с демаршем Б.Ельцина, обрушившимся с критикой на центристские позиции М.Горбачева и имевший продолжение в разыгранном в чисто советском духе спектакле со снятием Б.Ельцина с должности 1 секретаря московского горкома партии, звучал явным диссонансом с логикой “плюрализма мнений” и наносил удар по политической легитимности генсека. В целом этот эпизод мог бы так и остаться лишь эпизодом политической истории, если бы он не был проявлением явного нарушения динамического баланса, подрывавшего позиции М.Горбачева как символа политического центра. В этом своем качестве он имел гораздо более далеко идущие последствия, чем это могло показаться в сам момент действия, придавая запас политической легитимности наиболее радикальным элементам, действовавшим в направлении слома системы.
В этом отношении следующий 1988г. подготовлял события, которые оказались в конечном счете решающими: переход от “плюрализма мнений” к политическому плюрализму. Наряду с развитием кооперативного движения ( и поворотом к кооперации в смысле рассмотрения ее не как прошедшего и промежуточного этапа, а как долговременного и перспективного инструмента развития) как инструмента создания гибких структур связи и принципиального обновления ресурсной базы, следует обратить внимание на попытку (тоже лежащую в социалистической, но югославского,”самоуправленческого” типа) начать движение к демократии через производственную базу политсистемы: избрание директоров предприятий, создание системы производственного управления через “советы трудовых коллективов”.
Все эти попытки, лежавшие на стыке экономической, социальной и политической систем, показывают последовательность стремления реформистского руководства во главе с М.Горбачевым в проведении структурных реформ, без изменения существа системы. Однако направление в сторону углубления реформ демонстрировало стремление докопаться до фундаментальных основ системных структур, чтобы придать им необходимую гибкость, вызвать к жизни точки роста и существенно обновить принципы функционирования системы. Этот момент представляется существенно важным, поскольку именно здесь мы подходим к водоразделу между структурными и системными реформами, соответственно, к пониманию водораздела между структурным и системным кризисом применительно к советской политической системе. Проблема для реформаторов на этом этапе заключалась в том, что соответствующие структуры действительно обретали необходимую гибкость, обнаруживали бурные точки роста (достаточно вспомнить бурный, почти моментальный эффект роста кооперативного сектора и его почти столь же моментальное политико-структурную проекцию или почти столь же мгновенный и бурный расцвет движения СТК), но наталкивались на противоречия, связанные с продолжающейся закостенелостью самой системы.
Тогда и было принято решение о возвращении к самим истокам советской власти в смысле выборов съезда советов СССР и на его основе формирования Верховного Совета. Этот момент стал поворотным пунктом в том отношении, что поворачивал всю советскую систему от директивно управляемой изнутри партией к представительной на основе альтернативных выборов. Это придавало всей системе совершенно другой смысл как с точки зрения принципов ее легитимизации (не по классово-идеологическому принципу, а по принципу прямого представительства на основе выборов), так и с точки зрения принципа организации самой системы: она превратилась из закрытой в открытую.
Это придало политическому процессу взрывной динамизм: все общество оказалось прямым участником политического действия не путем управления сверху, насильно, через “приводные ремни” и т.п., а путем проявления собственной индивидуальной инициативы людей.
Пока, это, правда, касалось лишь общесоюзного съезда советов, но уже в следующем, 1990г. советская система стала выборной сверху донизу: прошли выборы во все остальные этажи советов – от республиканских до сельских, городских и районных. Таким образом, лозунг “Вся власть Советам”, провозглашенный впервые 25 октября 1917г., был впервые осуществлен на практике в 1989 – 1990 годах.
Но вот как прокомментировал первый этап деятельности Съезда народных депутатов СССР бывший аппаратчик ЦК КПСС С.Легостаев: ”Стенобитная машина Съезда за неполные полгода превратила в мусор организационные структуры КПСС, раздолбив заодно и политический фундамент советского государства”.
Логика этого и других апологетов партийно-советской системы понятна, разрушение самодовлеющей роли партии для них автоматически означало и разрушение советского государства. Очевидно, в таком рассуждении есть своя доля истины. Но не вся истина.
Логика же реформаторов, поддержанная на переломном этапе реформирования подавляющим большинством общества (но, разумеется, не партийного аппарата), заключалась в следующем: либо прекращение реформирования системы – и тогда застой, и разрушение в силу окончательного окостенения и неспособности реагировать на вызовы времени (что выяснилось еще в брежневский период), либо продолжение реформ ради попытки обновления и придания гибкости системе.
В 1989г. очевидная и явная степень гибкости была достигнута. Но – система теряла управляемость в своем новом, обновленном, гибком и легитимном виде.