Так, возникнув на идее интернационализма (в том числе как антифашистской) страны Восточной Европы первоначально тяготели к объединению с СССР, вхождению в его состав. Однако натолкнулись на жесткое сопротивление руководства СССР уже в 1945 – 46г.г. Это сопротивление было глубоко мотивировано установкой И. Сталина, важной как для понимания сути идеологии, так и сути системы, сложившейся к началу войны. Отвечая на вопрос, можно ли построить коммунизм в СССР, он заметил: нельзя, пока СССР находится в капиталистическом окружении, но станет возможным, когда капиталистическое окружение будет заменено социалистическим. Этот взгляд на будущие страны социализма как на “окружение”, а не часть системы имманентен той власти, которая составляет политическое ядро принципиально закрытой системы.
Закрытость СССР в отношении будущих стран народной демократии породила в них тенденции интеграции без СССР. Этот проект был главной причиной советско-югославских противоречий и целой серии политических процессов в странах Восточной Европы в 1947 – 48г.г., поскольку возникла опасность создания альтернативной СССР социалистической федерации в Восточной Европе. Система, в принципе не допускающая альтернативности по причине ее разрушительности для данной конструкции, не могла не реагировать репрессивно.
Эти репрессивные меры помогли повысить унификацию системы и ее управляемость из центра. Но в то же время это привело к тому, что в каждой из стран Восточной Европы стали строиться системы, повторяющие основные черты советской, в том числе закрытость, замкнутость внешних и внутренних структур. Этот фактор был существенным препятствием последующей интеграции политических систем в единую политическую систему социализма: вертикальные формы интеграции продвигались довольно успешно, горизонтальная же интеграция была принципиально не разрешима (как из многих ящиков нельзя построить одну большую емкость, не разрушив их стенок).
Одновременно следует отметить и что полюс альтернативности все же возник в лице Югославии, и будучи, подобно СССР, федерацией республик, она в любом случае проецировала мощный модификационный импульс в сторону СССР. Другие страны Восточной Европы, хотя и не находились в противостоянии с Советским Союзом, вносили также элемент плюрализма в социалистическую систему хотя бы в виде пусть декоративной, но многопартийности. Вплоть до 1953г. все это провоцировало усиление закрытости СССР (в том числе информационной) по отношению к этим странам. Но в особенности закрытость системы проявляла себя в отношении капиталистического мира, став одной из побудительных причин состояния “холодной войны”.
Смерть И.Сталина в 1953г., практически совпавшая с окончанием периода послевоенного восстановления СССР и начального периода оформления мировой социалистической системы, дала импульс структурным изменениям в политической системе СССР.
С точки зрения потребностей развития системы представляется не случайным тот факт, что начало этих изменений (также как и позже, в период перестройки) проходило под флагом “возвращения к ленинским нормам”. За этим стояла потребность возвращения к истокам, к начальному периоду развития системы с целью повышения уровня открытости и открытия каналов эксплозивного развития.
Это почти сразу проявило себя как во внешнеполитической сфере, так и в области внутренней политики.
Во внешней политике это характеризовалось в возрождении международного коммунистического движения (после ликвидации Коминтерна в предыдущий период), создании интеграционной структуры со странами Восточной Европы - СЭВ, восстановлении отношений с Югославией, идеологии “мирного” сосуществования со странами Запада.
Во внутренней политике – в допущении дискуссий и критики (прежде всего бюрократизма, что было в известной мере синонимом закрытости и жестких форм управления). При этом под возвращением к ленинским нормам понималось и допущение некоторой степени альтернативности при выборах во внутренние органы партии и повторяющие их структуру общественные организации: голосование допускалось как персонально, так и списком, но список кандидатов мог превышать норму представительства, таким образом, голосуя за кандидатов или список, члены организации имели пусть ограниченную, но возможность выбора.
Наибольшую остроту приобрела критика репрессий и связанная с ней дискредитация репрессивных органов – МВД и КГБ. За этим последовало резкое понижение статуса и ограничение функций обоих ведомств, изменение их структурно-функционального места в системе.
Ликвидация ГУЛАГа резко сузила экономическую функцию МВД, сведя ее до второстепенной; и даже охранная функция милиции была в известной мере ограничена путем создания народной дружины, выполнявшей роль добровольных милицейских отрядов (правда, поставленных под контроль органов МВД), а также за счет механизма двойного подчинения органов МВД (самому министерству и органам местной власти).
Резко снизилась и репрессивная роль КГБ за счет изменения механизма политических репрессий и, соответственно, многопорядкового снижения их уровня.
Но главное, обе эти структуры были поставлены под жесткий двойной партийно-государственный контроль. При возрастании структурно-функциональной роли советов и общественных организаций, прежде всего профсоюзов и комсомола, а также политической роли хозяйственных и управленческих структур (вышедших из-под двойного контроля партии и охранно-репрессивных органов) все это существенно меняло внутреннюю конфигурацию политической системы. Роль несущих конструкций в ней, наряду с партией, в качестве первостепенной переходило к структурам исполнительной и законодательной власти и отчасти общественным организациям, репрессивно-охранные органы в этой структурной композиции играли по-прежнему важную, но уже не первостепенную роль.
Отмеченные тенденции в сторону политического плюрализма (ограниченное допущение альтернативности внутрипартийных выборов) развития не имели, более того, были свернуты уже в начале 60-х годов. Причина понятна: их неадекватность характеру системы, чреватая опасностью ее разрушения. По той же причине были свернуты децентрализаторские эксперименты Н.Хрущева: создание совнархозов и разделение обкомов партии на промышленные и сельские. Последнее вообще в пределе вело к двухпартийности, что разрушило бы систему в целом.
Но допущение дискуссий вкупе со снижением структурно-функциональной роли репрессивных органов имело гораздо более далеко идущие последствия, чем это может показаться на первый взгляд. К этому следует прибавить и фактическое допущение различных моделей социализма в виде признания Югославии и Китая социалистическими странами (хотя и внесистемными) с возобновлением острых дискуссий по этому вопросу при почти каждой смене лидера КПСС.
Допущение дискуссий привело к появлению четырех основных тенденций в развитии общественного мнения: 1) либерально-реформаторской (сходной с еврокоммунистической, и линией “пражской весны”), 2) почвенническо-националистической (позиция так называемых “деревеньщиков”, воспевавших патриархальность и делавших упор на историко-культурные корни России), 3) ретроградно-коммунистической (сталинистской) и 4) “центристской” (с сильным оттенком конформизма, технократизма, опоры на позиции управленческо-хозяйственных структур).
Казалось бы, эти тенденции развивались на социально-политической периферии, не затрагивая ядра системы. На деле это было вовсе не так.
Во-первых, эти тенденции получили уже в конце 50-х – начале 60-х годов определенную степень общественно-политической институционализации, обретя трибуну в виде литературно-публицистических журналов: 1) “Новый мир”, “Юность”; 2) “Молодая гвардия”; 3) “Октябрь”; 4) “Знамя”. На страницах этих журналов обсуждались с отчетливых идеологических позиций наиболее значимые общественно-политические проблемы, а их миллионные тиражи в “самой читающей” и одной из самых политизированных стран мира воздействовали не только на узкий слой политической элиты, но и практически на весь спектр общественного мнения.
При этом непосредственное политическое воздействие литературно-публицистических журналов нельзя недооценивать, поскольку они а) являлись чуть ли не единственной открытой трибуной, пусть слегка завуалированного, обсуждения политических тем, включая тенденции развития страны и общества и б) будучи таковыми, готовили почву для возникновения политических платформ.
То, что это было так, подтверждалось опытом восточноевропейских стран. Так, в преддверии польского восстания 1956г. его чуть ли не главным рупором была молодежная газета “Штандар млодых”; руководитель венгерского восстания 1956г. И Надь до его начала был постоянным посетителем литературного кружка им. Ш.Петефи; аналогичные тенденции развивались и в Чехословакии в период, предшествовавший “пражской весне”.
Для СССР же характерным стало то, что, несмотря на ужесточение политического режима в после 1964г. и проведение показательных политических процессов, прежде всего над литераторами и публицистами, сами упомянутые журналы продолжали существовать на всем протяжении последующего развития советской системы, создавая вокруг себя достаточно мощные поля политических субкультур (если угодно, не окончательно сформированных, т.е. “прото” – или “предсубкультур”, что в данном случае решающего значения не имеет).
Во-вторых, эти тенденции оказывали воздействие и на само ядро политической системы, внося соответствующие деформации в номенклатурный принцип политического рекрутирования управляющего класса, всей иерархии, что содержательно подспудно изменяло характер системы, закладывая в самую его сердцевину принцип скрытой конкуренции разных элитных групп, основанной, в том числе, и на разных идеологических пристрастиях. Скрытая многопартийность (разумеется, никак не сформировавшаяся, а лишь как тенденция) закладывалась, таким образом, внутрь однопартийности, размывая гомогенность системы.
Чтобы раскрыть этот механизм, следует сначала вернуться к сформированному М. Джиласом понятию “нового класса”, а затем рассмотреть очень точно примененное одним из эмигрантов из СССР понятие “номенклатура”.
М.Джилас, рассматривая в одноименной книге черты нового класса в СССР, прежде всего обратил внимание на практически очевидный факт отчуждения политического класса от общества, как один из результатов его развития уже к концу II мировой войны. Феноменологическое его описание актуально во многом и сегодня, однако механизм раскрыт не окончательно, намечены лишь некоторые ключевые линии: управленческий класс, отделенный от остального общества привилегиями и другим качеством жизни, фактически владеет госсобственностью и управляет ей, а тем самым и всей политической структурой общества.
Механизм же раскрывается до конца именно через понятие “номенклатура”. Это в исходном достаточно характерный для тотально-индустриального общества, перенос понятия из производственно-хозяйственной деятельности на, прежде всего, внутрипартийную жизнь.
Естественное для производственно-хозяйственной деятельности понятие “номенклатура товаров”, “номенклатура изделий” было применено в качестве основы для отбора управленческих, прежде всего партийных кадров.
Так человек, показывающий политическую активность, определенные способности, попадал в поле зрения соответствующего партийного органа. При этом существовал набор критериев: возраст, пол, национальность, деловые качества, преданность линии партии, идеологическая выдержанность, моральная устойчивость т.д. В соответствии с этими критериями, он попадал в разряд номенклатуры, т.е. кандидатов для отбора на те или иные должности. Причем, будучи на нижних ступенях, он оказывался в номенклатуре следующей по высоте ступени иерархии.
Таким образом, сам отбор производился снизу вверх, но принципы отбора и продвижения, весь его механизм задавался сверху вниз, и управление номенклатурным механизмом сходилось, в конечном счете, в аппарате ЦК КПСС. Те, кто руководил эти механизмом, держали в руках аппарат формирования и ротации не только партии, но в конечном счете и механизма управления (например, Суслов, Кириленко, затем Черненко при Брежневе). Учитывая тот факт, что именно руководство партии определяло всю политическую жизнь, именно оно дозировало, каков должен быть, поло-возрастной, национальный, деловой состав того или иного органа, звена управления, для него все сами по себе жесткие и закрытые политические структуры (включая и репрессивные органы) были проницаемыми в плане возможности перетекания кадров из одной структуры в другую. Именно благодаря номенклатурному принципу, человек мог попасть из комсомола в органы госбезопасности, из милиции – на партийную работу, из политорганов армии – в профсоюзы и т.п. Перемещения, кажущиеся порой фантастическими, номенклатурный принцип делал вполне реальными.
Эта система отбора (весьма схожая с представлениями М.Вебера об идеальной бюрократии) была в корне противоположной демократической системе, но идеально адекватна тоталитарной.
Разумеется, идеальность этого принципа искажалась уже в 20-ые – 30-ые годы влиянием внутрипартийной борьбы, но к концу 40-х годов решающим фактором влияния на него стал сам характер политического класса, отделенного от общества. В этих условиях такие факторы, как привилегии и неминуемо связанная с ними коррупция, оказывали решающее воздействие на номенклатуру. Причем в этот период произошло определенное изменение в содержании понятия: слово номенклатура стало пониматься уже не только как принцип и механизм отбора кадров, но и как синоним самого правящего класса или, по крайней мере, его партийно-государственного ядра.
Следует, однако, отметить, что принцип номенклатурного отбора сам по себе, как механизм, во-первых, способствовал отчуждению правящего слоя от остальных общественных слоев, а, во-вторых, приводил к расслоению общества, в том числе и тех слоев, которые социальная инженерия, основанная на марксистско-ленинской доктрине, направляла в сторону все большей однородности – рабочих, колхозных крестьян и советской интеллигенции. Грани между ними действительно стирались, зато внутренне расслоение усиливалось по мере созревания внутренних структур общественно-политической пирамиды. Этот процесс усилился, когда репрессивные методы советской инженерии ослабли, а их место стали занимать материальные стимулы, действовавшие в сторону углубления расслоения.
Постепенно в основных горизонтальных слоях советского общества выделились три основные ступени иерархии, соответствующие его пирамидальному политическому устройству: рабочая, крестьянская и интеллигентская аристократия, практически срастающаяся и переплетенная с номенклатурой, средние слои (советский аналог дореволюционных разночинцев, роль ядра которого стали играть средние слои служивой гуманитарной интеллигенции и ИТР), а также низший слой, где общее обездоленное положение низкооплачиваемых рабочих, служащих и крестьян также практически стирало грани между ними.
Наличие различных скрытых идеологических платформ начиная с конца 60-х годов оказало структурирующее воздействие на принципы номенклатурного отбора: помимо упомянутых формальных (и качественно-партийных) критериев на них оказывали все возрастающее воздействие идеологические пристрастия тех, кто этот отбор осуществлял или тех, кто на него влиял. Соответственно стал формироваться аппарат и самой партии, и всех других звеньев и структур политической системы. Явления клановости и коррупции, неизмеримо усиливавшиеся в брежневский период “застоя” в целом не столько препятствовали, сколько способствовали этому процессу. Поскольку открытое противоборство было невозможно, оно решалось посредством целой цепи внутренних компромиссов, формировавших своеобразную систему “сдержек и противовесов” внутри партийно-государственного и других звеньев управления. Под фигуры, знаменовавшие (пусть отчасти, пунктирно) ту или иную линию, создавались соответствующие, часто дублирующие друг друга, структуры управления (например, Кириленко – Суслов, Пономарев – Замятин в структуре ЦК КПСС).
Причем это идеологическое расслоение вертикально рассекало все горизонтальные слои общества, равно как и ступени политической пирамиды. Своих либералов, почвенников, ретроградов-сталинистов и конформистов можно было встретить как в аппарате ЦК КПСС, так и среди рабочих ЗИЛа, равно как среди театральных артистов или крестьян в достаточно глубинных районах страны (вплоть до Приморья и Сахалина). Никто не проводил, да и не мог проводить социологических опросов на эту тему, однако те немногие опросы, которые проводились по другим поводам (например, таганрогский проект Б .Грушина, социологические исследования Ю. Левады в конце 60-х – начале 70-х годов) косвенно фиксировали наличие этих тенденций, равно как и тенденции деидеологизации в смысле ослабления эффективности воздействия официальной идеологии и роста потребности в альтернативных источниках информации.
В целом система, продолжая оставаться закрытой (но приобретя все же значительно большую степень открытости), поменяла с 50-х годов вектор развития с имплозивного на эксплозивный, что находило выражение в практически непрерывной политической экспансии, казалось бы, в полном соответствии с теорией марксизма: геополитическое пространство мировой капиталистической системы сужалось, а социалистической расширялось, занимая уже чуть ли не половину земного шара за счет увеличения (действительного и мнимого) революционных режимов в странах третьего мира, тиражирующих политические модели систем, принципиально схожих с советской и признанным ядром этой системы был, разумеется, сам Советский Союз.
За этим ростом долгое время оставались незамеченными (по крайней мере, для большинства правящего класса в СССР, особенно для его “центральной” части) качественные структурные параметры системы, переживавшие этап стагнации, деформации и эрозии.
Тем не менее, потребность кардинальной структурной модификации нарастала как снежный ком. Она диктовалась тем, что раскрученный механизм экспансии приводил к гигантскому потреблению и растрачиванию ресурсов, несмотря на то, что сами ресурсы казались неисчерпаемыми. Чем дальше, тем больше становилось очевидным к тому же, что экспансия носит поверхностный характер: охваченное внешнее пространство не поглощалось, не переваривалось системой в силу невозможности горизонтальной интеграции. Тем самым мировая система жила главным образом за счет растрачивания ресурсов ядра – СССР, - что не могло не усиливать центробежных тенденций. Тем более, что центробежные тенденции начинали набирать обороты и внутри самого Советского Союза. Все более мощные усилия и ресурсы приходилось затрачивать уже и на поддержание внутреннего равновесия системы.
Тем более, что сама ресурсная база нуждалась в коренной модернизации: ее основу по-прежнему в первую очередь составляли сырьевые ресурсы, в то время как ресурсы интеллектуально-технологического характера играли второстепенную роль и были в основном сконцентрированы в узком секторе, связанном с обороной, в то время как в управленческом, аналитическом, информационно-коммуникативном секторах этих ресурсов не хватало и они носили анахроничный характер.
Во многом эти проблемы упирались в сам характер структур и связей между ними, которые становились анахроничными по меркам потребностей развития системы. Внутренние связи нуждались в большей открытости и гибкости, нуждались в изменении в сторону гибкости и сами структуры, поскольку процессы принятия политических решений и осуществления политических действий стали несообразными с потребностями развития, сами эти решения и действия страдали запаздыванием и неадекватностью по отношению к внешним и внутренним процессам.